ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Среди них Стимсон Биверс представлял собой исчезающий вид. Он видел, когда приходят на работу продюсеры — около десяти. Он подмечал, как ассистенты продюсеров сваливают плаценту своих идей на таких, как он. Он знал, что его эксплуатируют и унижают те, кто зарабатывает намного больше, а работает намного меньше. Он знал, негодовал и ждал. Он ходил на мастер-классы престижного конвента писателей «Бредлоф» и был знаком с публикуемыми поэтами.

Когда по окончании колледжа он жил в Париже, то ходил на ретроспективу фильмов Роберта Олдрича на севере Франции с немцами-интеллектуалами, которые лично знали Квентина Тарантино. Летом и даже иногда в рождественские каникулы он направлялся не на пляж. Друзья помогали ему получить место в каком-нибудь выездном семинаре писателей, или кто-то из приятелей в театральном мире находил подработку в Уильямстауне. К пятнадцати годам он лично знал почти всех членов легендарной рок-группы «Батгхоул Серферз». По собственным меркам (и кто скажет, что он ошибался в таком субъективном вопросе?) он был в тысячу раз круче всех вокруг него и заслуживал любого вознаграждения, какое мог выбить.

Вот уже полгода он появлялся в офисе после Миггисона (который вечно вынюхивал и шпионил), но раньше остальных ассистентов по производству — приблизительно в восемь утра. С кофе из уличного кафе он прокрадывался на этаж, коротко кивал охраннику и окольным путем, стремясь не попадаться на глаза Миггисону, добирался до своей кабинки. В восемь утра никто не приставал к нему с пленками, и он мог вволю вести долгие разговоры с кем-то, кого считал своим другом. Например, с Эвангелиной Харкер, из сообщений которой следовало, что ее задание на самом деле подразумевало долгосрочное проникновение в восточноевропейскую мафию, и рано или поздно она сделает крупнейший репортаж нового века. Теперь работа завершена, и Эвангелина возвращается в Нью-Йорк. Стимсон ей верил. Он хотел ей верить. Их обмен электронными письмами проходил в эйфорической тишине. Он рассказывал Эвангелине все, что ей хотелось знать. Она писала высокомерные ответы. Он приглашал ее в свою квартиру, хотя и делил ее с другим парнем. Она отвечала уклончиво, говорила, что хочет встретиться в офисе, но поздно вечером, чтобы не попасться на глаза остальным, чтобы избежать вопросов о женихе. Она сказала, что сначала — самолетом — прибудет «материальная часть» ее сюжета и что он должен о ней позаботиться. Он ответил согласием. Голос звучал у него в голове, нашептывал, и Стимсон хотел, чтобы голос забрался глубже, в самое сердце. Он пригласил ее к себе поздно ночью, в свою кабинку и пообещал дать все, чего бы она ни пожелала.

Невозможно определить, в какой именно момент ритм жизни в «Часе» переходит от сонного к беспощадному. Это мгновение алхимической трансформации неуловимо, но безошибочно. Как правило, к девяти утра собираются съемочные группы, монтажеры включают компьютеры, продюсеры уже пролистали нужные документы и выпили кофе, и все, кроме одного (он полуночник), корреспонденты или разъехались по сюжетам, или уже засели за столы. Заместители Боба просочились в свои кабинеты, чтобы готовиться к прогонам. Первый начинается между десятью и одиннадцатью, и с этого момента в коридорах воцаряется новая атмосфера. Продюсеры ждут новостей об успехах коллег, держа наготове собственный схожий сюжет, кое-кто радуется, если новости дурные, другие искренне огорчаются, услышав очередную историю о страданиях, какие могут скоро выпасть на долю их самих. В коридорах шебуршится злорадство. Шелестят и стихают газетные страницы, на которых ассистенты продюсеров выискивают себе следующий сюжет, пасутся как стадо избранного скота на чужом печатном лугу. Вопли и грязные ругательства — голос мужской. Кто-то поднимает глаза. Склонный к драме продюсер кричит на кого-то по телефону: «Так вы малолетка? Или растлитель малолетних? Ушам своим не верю, черт бы меня побрал! Мы уже послали съемочную группу, а вы вдруг, мать вашу, передумали? Если вы растлитель малолетних, я лично позабочусь, чтобы вас выслеживали в каждом городе этой страны! Вы уверены, что хотите задирать на меня хвост?». Местная рутина.

Первый утренний прогон в тот день — ролик Остина Тротты (по мнению бывшего продюсера — одного из самых одаренных людей, когда-либо работавших в американском телевещании и корифея в искусстве теленовостей). Звезда Тротты на подъеме, особенно после того, как вышел в эфир широко расхваленный, сразу объявленный классикой сюжет о заключенном камеры смертников из Техаса, хорошо известном уйгурском фолк-музыканте, обвиненном китайским правительством в терроризме и осужденном в США за убийство двух человек при провалившемся ограблении банка. Локайера сменил новый продюсер. На смену Эвангелине Харкер пришел новый ассистент. Неприятные события тускнеют в прошлом. Спина Тротты пошла на поправку.

В просмотровом зале Бобу Роджерсу выдают экземпляр сценария, который он успевает прочесть до половины прежде, чем гаснет свет. Сюжет посвящен убитой стриптизерше-евангеличке. Остин Тротта кипит от злости и, когда загорается свет и Роджерс предлагает мелкое изменение, взрывается:

— Дьявол тебя раздери! Мать твою так, Боб! Ты даже на экран не смотрел!

Это давно заведенная мелодрама. Я сам был такому свидетелем пару лет назад. Роджерс из принципа хорохорится. Тротта пережидает, пока будут проговорены обычные фразы. Но в душе он вне себя от радости. На сей раз он преуспел. Сюжет выйдет в эфир. Рейтинг у него будет огромный. Возмущение Тротты стихает, и Роджерс объявляет хорошую новость:

— Должен тебе сказать. Никогда бы не подумал, что эта хренотень годна для эфира, но вы ребята отлично поработали. Кто бы мог подумать? Иисус любит стриптизерш?

Все вздыхают с облегчением. За ленчем в ближайшем ресторанчике Тротта лакомится лимандой под винным соусом и с удовольствием травит байки о том, как выжил в «крестовом походе по котлам Египетским», как он окрестил свой сюжет о евангеличке. Остальные прогоны проходят с переменным (и далеко не столь блестящим) успехом.

Несмотря на непогоду, в «универсальной» запланированы интервью с паникером из департамента здравоохранения, тремя больными раком, подавшими иск на сеть больниц, и юристом. Съемочные группы разбирают и собирают реквизит, передвигают софиты, наблюдают за лицами, отмеряют паузы. Тонус в помещении растет соответственно. По коридорам снуют ассистенты по производству с пленками, которые циркулируют по этажу как кровь. Монтажеры жмут на кнопки, подчищают, режут, монтируют, из темных закоулков жутковатым шумом взмывает какофония обрезков аудио: писк, хрипы, шипение и чавканье, возникающее, когда машина рвет на части человеческий голос, когда голоса в беседе с глазу на глаз превращаются в череду увечных мгновений, которые можно исказить, запечь, полить соусом, пока напряжение не достигнет пика, а смысл зажарится. Фальсификацией смысла тут никто не занимается, нет, главное — суметь сфальсифицировать сами мгновения, чтобы утомительность общения Homo sapiens стерлась до равномерного массажа и натянулась, как живот атлета. Дело в плавной элегантности, о чем большинство фанатов «Часа» даже не подозревают. «А…», «э…», «таквоты» исчезают, и мы становимся теми, кем хотим быть. Мы избавляемся от неловкости и обретаем красноречие. Мы стираем свое обезьянье прошлое.

Но снег все падает, и те, кому ехать домой в Нью-Джерси, Коннектикут и Уэстчестер, поглядывают в небо. Дома их ждут притихшие семьи. Будь то продюсер или монтажер, корреспондент или ассистент — всем хочется отсюда убраться. Ленч подошел к концу, но осталось еще два прогона и одно интервью, а три ящика из Румынии еще ждут в здании через улицу. В метель людям всегда немного не по себе, но сегодня в воздухе витает ощутимая тревога. Один монтажер, тот самый Ремшнейдер, начал твердить соседям, что грядет что-то дурное. Это не шутка, настаивает он, воспоминая собственные кошмары. Джулия Барнс слышит его слова и решает убраться из офиса до того, как с ним случится нервный срыв или припадок. До нее уже дошли слухи, что четыре монтажера пали жертвой иссушающей болезни. Она как раз нажимает кнопку первого этажа в лифте, когда случается первый из двух полномасштабных сбоев электричества в городе. Закоротило радиорелейную станцию в Канаде, ток перегрузил сеть, свет в Нью-Йорк-сити погас, компьютеры на двадцатом этаже замерли, и по всем коридорам пронесся холодок страха, будто наконец прибыл долгожданный гость.

46
{"b":"221790","o":1}