ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

39

Роберт настаивал на званом обеде, и я решила, что это разумная мысль. Он пригласил четыре пары: двоих его лучших друзей с женами и двух моих лучших подруги с парнями. Я не видела их несколько месяцев. Мы достали антикварный хрусталь матери Роберта. Три года назад он купил винные фьючерсы юга Франции, но ни разу не открывал премиальные бутылки, вино из Бордо, которое особо бередило его страсть к дорогому и абсурдному — в букете якобы присутствовал намек на свиной жир. В тот день он выставил сразу три бутылки. Были сигары, композиции из ранних весенних цветов от «Симпсонс». Он приготовил свой фирменный tarte aux pommes[13].

Пришли друзья. Вечер конца апреля холодом жался к нашим окнам, создавая восхваляемый нью-йоркский уют. Мы сидели за круглым столом на втором этаже вест-виллиджской квартиры и болтали о пустяках.

За третьей бутылкой вина жена одного из друзей Роберта задала поразительный вопрос. Она ходила в книжный клуб, где для дискуссии недавно выбрали биографию семейства Готти. По всей видимости, она не знала всех обстоятельств нашей с Робертом жизни. Никто ее не просветил. Она была слегка пьяна.

— Кто-нибудь из присутствующих знал кого-то, кого потом убили, причем убили намеренно? — спросила она, словно ничего подобного просто быть не может.

Роберт глянул на меня. С запястий у него только-только сняли повязки. Поджав губы, он взглядом просил меня потерпеть.

— Слышали когда-нибудь про пожар на фабрике «Триэнгл Шертвейст»? — спросила ее я.

Она покачала головой.

— Это случилось в тысяча девятьсот пятом в нескольких кварталах к югу отсюда. Погибли сто двадцать семь человек. Мне кажется, я знаю их всех. Мне кажется, я смотрела, как они горят заживо.

— Милая, — вмешался Роберт.

— Это считается? — спросила я глупую сучку.

Она моргнула, к нижней губе у нее прилипла пирожная крошка.

— И еще кое-что не дает мне покоя, — продолжала я. — Знаете, вся история с 11 сентября.

— Извините, — взмолилась она. — Как бестактно было с моей стороны…

— Но ведь это лишь верхушка того самого айсберга, который потопил «Титаник»…

— Эвангелина, — перебил меня Роберт и долил мой стакан так, что сухое красное запачкало ободок.

— Прямо под этим жилым зданием, под его фундаментом лежат пять индейцев-абенаки, задушенных во сне после того, как они выиграли в карты. Они были пьяны, когда их задушили. Выше по реке их ждали жены. Они втайне приняли Иисуса как своего спасителя. Но убийцы этого не знали. Возможно, это бы их остановило. Как вы думаете?

— Откуда вы все это знаете? — дрожащим голосом спросила сучка. Мне захотелось вырвать ей горло.

40

Вот уже две недели как Роберту сняли повязки. Мы были готовы для секса. Настал первый теплый вечер весны. Окна были открыты, в нашу спальню влетал ветерок.

Роберт вернулся из кухни какого-то ресторана, и пахло от него вкусно — жаренным на углях мясом. Сидя в халате, он по обыкновению читал сегодняшнюю газету. Без фанфар и излишнего шума я извлекла со дна шкафа амстердамскую коробку. Забыл ли он о ней? Как хороший еврейский мальчик, он был слишком вежлив, чтобы напомнить мне о подарке, особенно учитывая, что с нами сталось. Проскользнув в ванную, я развернула самый экзотичный ансамбль — нечто, сшитое из черной кожи. В критических местах там имелись отверстия, прикрытые маленькими занавесами с бахромой из стальных пластинок. Я превратилась в дом, важнейшие точки входа в который скрывались за стальными гардинами.

Теперь я испытывала голод и, надевая ансамбль, сексуальное влечение. Мне нравилось, что воображал себе Роберт. Сверху я накинула белый махровый халат.

— Выключи верхний свет, — крикнула я из ванной, — и задерни шторы.

Удивленно промедлив мгновение, он послушался.

— Закрой глаза, — крикнула я.

Когда я вышла в спальню, он сидел, сложив на груди руки, глаза у него были закрыты.

Я скинула халат.

— Открой глаза.

Это было мгновение ошеломляющей возможности. По его лицу разлилась благодарность, словно я выполнила обещание, то самое, из-за которого он давно уже корил себя, что взял. Но долго оно не продлилось. Оно тут же умерло, и я поняла, что совершила катастрофическую ошибку. Но я знала и еще кое-что. Он побагровел. Голова у него почти непроизвольно дернулась, руки смяли газету.

— Сними эту чертову штуку.

Теплый весенний ветер взъерошил ему волосы. В свете фонарей с улицы мерцали шрамы у него на запястьях. Я придвинулась ближе.

41

Все — лишь подготовка. Я еще отправлялась на ночные прогулки, но уже не в том районе, где жил Роберт. Я забредала все дальше на юг, все ближе и ближе подбираясь к кратеру посреди Манхэттена. В темноте я ела голубей. Однажды ночью, через много часов после заката, я подошла к заграждению и носом прижалась к холодной стали решетки. Я мало что видела внизу, но ощущала пустое пространство и то, что оно хранило. Раньше я никогда не ходила к эпицентру трагедии. Раньше мне не хотелось. Я дала тьме из той ямы подняться ко мне, пока она не закружилась у меня перед глазами. И я обнаружила, что это вовсе не пустая чернота.

Вскоре я почувствовала рядом с собой еще кого-то. Я стояла в сотне ярдов от угла котлована, на пересечении двух улиц. Под прямым углом к моему заграждению подходило еще одно, и там, в сотне ярдов или около того, по прилегающей улице кто-то еще смотрел на провал. Родственные души, но я была голодна. Мне надоели голуби. Неизвестный маячил в сгущающихся тенях у заграждения, смутный абрис человека вообще, но его личность была мне не важна. Не важна раса, вера или пол. Мои шаги ускорились. Обходя заграждение по периметру, я достигла угла. Я выискивала таблички, белые стрелки в полумраке. Названия улиц утратили свой смысл. Свернув направо, я посмотрела вдаль, туда, где улица вливалась в Вестсайд-хайвей. Там, на углу, стояло здание, где помещались офисы «Часа». Ближе ко мне, у самого заграждения стоял человек, сосуд плоти и крови. По улице ко мне медленно приближалась патрульная машина. Как раз когда свет фар лег на этого ночного гостя, я отступила в тень. А свет пополз вверх по ногам к голове, которая была огромной.

Я едва не выкрикнула его имя. Фары высветили лицо, затем самого человека, который пристально смотрел в провал, упиваясь его пустотой, как до того я сама. Потом, когда машина проехала мимо, его тело начало поворачиваться ко мне. Из последних сил я оттолкнулась от решетки. Я побежала на юг, к оконечности острова, и не оглядывалась, пока не достигла беспокойной воды у края парка. В Бэттери-парк я провела до рассвета, каждую секунду ожидая его появления.

Книга XI

ДВАДЦАТЫЙ ЭТАЖ

42

Господин, страх охватил наши офисы. Говоря «страх», я имею в виду ту странную разновидность ужаса, какого тут никто, по всей видимости, не испытывал раньше. Как вам известно, прежде я полагал, что властители этого места выше подобных постыдных переживаний. Ужас — удел рабов. Даже в тот день, когда нам пришлось эвакуироваться, когда небо рухнуло нам на головы, неподдельной паники я не припоминаю. А теперь, после того как тут побывали вы, я вижу истинную сущность этих людей: они марионетки страха. Какое открытие! У них семизначные оклады, а они шарахаются от собственной тени. Их подчиненных уносит болезнь, которую они называют «изнурительным недугом». Случилось еще одно «самоубийство». Они отпускают глупые шутки о проблемах со звуком и спрашивают друг у друга, не сказали ли сейчас, да, вот прямо сейчас, что-то из шахты вентиляции в уборной. И сами о том не подозревая, они вворачивают строки из твоей песни в свои фразы — так американские подростки употребляют слова «вроде» и «типа» — добропожаловательные коврики у порога, который, возможно, переступят мысли.

И меня гнетет ужас, который я должен обуздывать. Такую цену я плачу. Видя, как Эдвард Принц запирается в офисе и задергивает занавески, я боюсь, что ситуация критически обострилась, что люди за пределами нашего офиса узнают о странностях, творящихся в «Часе», и начнут ставить палки в колеса нашего предприятия. Принц — не просто телезвезда. Он символ Америки, подкрепляемый тремя поколениями корпорационных долларов, и если в городскую желтую прессу просочится, что у него душевная болезнь или что похуже, что он отказывается лечиться и ни с кем не разговаривает… Стоит пронюхать про это здешним газетчикам, и уже через несколько минут эта новость разлетится по всей стране, да что там — по всему миру, и к нам постучатся гости, которые вас совсем не порадуют.

Уверен, вы предвидели и другой фактор. Эвангелина Харкер, женщина, за которую вы так искусно (и не без веской причины) выдавали себя в нашей электронной переписке, возвращается к работе. Надеюсь, вы помните, что несколько недель назад я упоминал подобную возможность, хотя тогда не знал, насколько надежен источник слуха. Теперь я знаю. Она сама сказала мне в одном из множества (все более настойчивых) сообщений на голосовой почте. Я на них не отвечал и отвечать не стану. Ей очень скверно без человеческого общения. Она настаивает на возвращении к нам в офис, невзирая на все усилия ее отговорить. Ей предложили непомерно щедрое выходное пособие, но она и слышать о нем не желает. Или, точнее, готова принять его как повышение оклада, но не как «взятку», дабы уволиться. По какой-то причине она хочет вернуться на прежнее место. Но Эвангелина Харкер ненавидела свою работу. Она сделала бы что угодно, лишь бы ее бросить. Перед самым своим отъездом в Румынию она обручилась и сама мне сказала, что уволится сразу после свадьбы. Столь кардинальная перемена должна что-то значить.

Мне очевидно, что эта новость в особенности радует Остина Тротту. Возможно, он хочет спать с ней. Но, если мне будет позволено выдвинуть догадку, думаю, дело в ином: мне кажется, Тротта более других сознает, что поле битвы, ведущейся на двадцатом этаже, изменилось, и что перемены связаны с этой его сотрудницей и, откровенно говоря, с вами. Вы не прояснили мне суть ваших отношений с Эвангелиной Харкер у вас на родине. Заметив вашу неловкость, я удерживался от искушения задать уйму вопросов. Но если и настанет время открыть правду, то оно уже пришло, ведь, зная, я сумею помочь.

Сгорбившись в своем углу, повернувшись спиной, чтобы его слова не были слышны, Тротта подолгу висит на телефоне. Интересно, с кем он разговаривает? С ней? Что она ему рассказывает? Вы совершенно уверены, что ваша с ней встреча в Румынии не состоялась? Вы так гениально ее сымитировали, чтобы войти ко мне в доверие, что я просто не могу не усомниться. Но если нет, то расскажите еще раз, как вы получили доступ к паролю ее почтового ящика. И крайне важно установить (на тот крайне маловероятный случай, если она вас увидит) сможет ли она доподлинно вас опознать. И если да, то что придет ей в голову? Далее, слышала ли она ваш голос? Является ли она хотя бы в малом одной из нас? Я не хочу выглядеть националистом или расистом, не хочу никого исключать, но, если бы я знал, что она слышала ваш голос, мне стало бы спокойнее. Ничто не должно помешать нашему предприятию на последнем этапе.

Стимсон
вернуться

13

пирог с яблоками (фр.).

58
{"b":"221790","o":1}