ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Стимсон, имея уши — не слышишь. Имея глаза — не видишь. Как заставить тебя понять? Ты забрасываешь меня сотнями вопросов по пустякам. Ты ведешь гроссбух ерунды и каждый день меня донимаешь ею. Говоря о моей песне, постигаешь ли ты ее? Понимаешь, кто поет? Понимаешь, кого я слушаю? Попытаюсь объяснить тебе словно ребенку, только-только начинающему осознавать, что у него есть покойные предки. Ведь это первый ответ на вопрос: я слушаю твоих предков. Тебе известно, кто они? Перечислить нескольких, лишь немногих, чтобы ты узнал их лица, когда они придут к тебе из сумрака? Знаешь про римский город Фессалоники? В четвертом веке нашей эры император Феодосий приказал перебить на ипподроме семь тысяч горожан, велел порубить их на куски ножами и топорами. Восемьсот лет спустя сицилийские наемники убили столько же горожан, а еще девятьсот лет спустя немецкие захватчики стерли с лица земли семь раз по семь — 49 тысяч евреев, порабощенных, экспортированных, убитых. Они снесли огромное еврейское кладбище и заставили живых вымаливать, чтобы им отдали трупы родных. И в свое время я говорил со всеми ими. Понимаешь? Видишь? Разве этого мало? Известно тебе, что Панамский канал — это единая могила, поглотившая десятки тысяч ямайцев, привезенных за один день на трех поездах смерти из своих лачуг на кладбище под названием Манки-хилл, двадцать из каждой сотни рабочих, каждый третий солдат из тех, кто копал ямы, создавали себе собственный последний приют. Тебе известны их имена? Ты видел их лица? Слышал их истории? Я через это прошел, и ты тоже пройдешь. Они приближаются. Я храню их в сердце. Я пью и потому слышу. Знаешь про восемь миллионов убитых в Конго, про миллион погибших в результате геноцида армян? За последнее столетие, мой мальчик, сто восемьдесят семь миллионов пали от руки человека, больше чем за все прошлые столетия убийств, десятая часть населения планеты. Для тебя это, возможно, умопомрачительное число. Для меня — нечто большее. Я знаю их имена и их лица. Я унаследовал дар. Один за другим, бесконечной процессией они приходят ко мне, и их горе не знает конца. Их горе омывает меня, и я должен слушать. И вскоре ты тоже их услышишь. Ты и другие, весь род человеческий понесет со мной это тягостное бремя.

Если понимание тебе недоступно, позволь, как и ты, говорить начистоту. В последний раз должен просить тебя не задавать вопросов об этой женщине. Если Эвангелина Харкер вернется и станет чинить нам препятствия, эта проблема будет улажена, как другие до нее. А пока у тебя лишь одна задача и ты знаешь, в чем она заключается. Ты устроил мне встречу с фон Тротта?

Господин, нет, пока нет.

Это неприемлемо.

Господин, я стараюсь.

Стимсон, пойми же наконец, насколько для меня бессмысленна эта фраза. «Я стараюсь». Мне нет дела до того, что ты стараешься. Старания ничего не стоят. Нам требуется фон Тротта. Остальные в этой своре профессиональных бездельников слепы и глухи, и понимание придет к ним слишком поздно. Лишь этот старик как будто угадал что-то о происходящем, и это сильно его встревожило. Но уверен, если мы поговорим, его омраченный ум найдет успокоение. Как только он услышит, что слышал ты, как только узнает истину о голосах у него в голове, о видениях у него перед глазами, то сможет привести остальных. Он станет рупором. За исключением редких ситуаций, мой голос лучшее орудие, чтобы заставить оппонента изменить свое мнение. И именно фон Тротта, мудрый старый еврей, дитя мудрых старых евреев услышит и поддастся. И я в точности знаю, как завести с ним разговор. Однако именно тебе предстоит подготовить его, заронить в нем мысль о таком разговоре. Я этого не могу.

Господин, я понятия не имел, что столько людей в двадцатом веке умерли насильственной смертью. Я потрясен. Я понимаю. Ваши слова придают мне мужества. Я хочу услышать то, что слышите вы. Я хочу разделить бремя. Я договорюсь о встрече, как вы просили.

ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ДНЕВНИК ОСТИНА ТРОТТЫ
20 МАЯ

Я уже не способен принимать решения. Не в состоянии связно мыслить. Эту способность я утратил. Стоит мне закрыть глаза, передо мной встают невыносимые картины. Сегодня утром я едва не забил до смерти свою собаку. Бедняжка. Она все скулила, просила попить, поэтому я встал с кресла и врезал ей по ребрам, и еще, и еще, пока она не затихла. Служанка застала меня с собакой на коленях. Она позвонила ветеринару, а тот просто перезвонил мне и сказал, что поставил в известность общество защиты животных. Не мог же я сказать им правду, не мог же сказать, что пинал не собаку, а еврея. Мысленно я пинал еврея, который умолял отдать труп его жены. Боже, Боже, Боже…

Принц звонит не переставая. Он в соседнем кабинете. Чушь какая-то. Мог бы прийти ко мне, или я мог бы к нему сходить, но занавески у него задернуты, дверь заперта, и если он не выходит, на то должна быть какая-то причина, и я уже не хочу знать какая. Откровенно говоря, мысль встретиться с ним лицом к лицу нагоняет на меня страх. Что-то с ним случилось, какое-то потрясение, для которого он сам не находит слов. Он отказывается говорить с близкими друзьями и даже с членами семьи, а такое пугает в человеке, у которого для всех и всегда находилась пара фраз. Твердит, что говорить будет только со мной и только по телефону, но из трубки несется какая-то ахинея, названия мест, где он побывал или куда хотел поехать, вперемежку с попытками предупредить меня о какой-то жуткой участи. И что страшнее, его бормотание как будто перетекает в мои кошмары наяву.

Сегодня утром он заговорил про Салоники, Салоники, Салоники, никак не мог заткнуться. Я не сказал ни слова, но ведь это именно там, на кладбище в Салониках я пнул старика-еврея. Не спрашивайте, откуда мне это известно, но я знаю это так же доподлинно, как и то, что за окном течет Гудзон, как то, что возле нашего здания разверзся проклятый кратер. Кстати о кратере, мне пришло в голову (хотя я ни одной живой душе не проговорился), что происходящее ныне коренится в событиях того сентябрьского дня, что мы здесь на двадцатом этаже начали испытывать запоздалую коллективную галлюцинацию, связанную с травмой того дня. Ведь наше здание едва не разнесла, падая, южная башня. Все выбрались целыми и невредимыми, но нам на это было предоставлено лишь несколько минут. Мы были совсем рядом, когда это случилось. Мы слышали, как самолет врезался в первое здание. Выбегая на улицу, мы видели трупы. После эвакуации мы два года не возвращались сюда. Мы счастливо сидели в бункере вещательного центра на Гудзон-стрит, я вообще не хотел сюда возвращаться, так и сказал совету, и не один я. Но Боб Роджерс и Эдвард Принц настаивали. Террористам не запугать Боба Роджерса и Эдварда Принца, не согнать их с насиженного места. Сволочи хотели вернуться сюда, хотя наше здание и превратилось в выжженный остов, хотя при обрушении погибла женщина, хотя на крышу падали трупы. Сумасшедшие! Стоит ли удивляться, что Принц лишился рассудка? Вероятно, болезнь зародилась в нем, как только мы переехали назад. Теперь я понимаю. Как только мы вернулись, все пошло наперекосяк. Умер молодой Иэн. Случилась беда с Эвангелиной. Техника засбоила. Нас преследует то кошмарное утро, но Принц не дает ничего объяснить, а когда я грожусь вызвать врача (кого угодно, если уж на то пошло), твердит, что пойдет на крайний шаг. Он подразумевает самоубийство. Стоит ему поверить? Ума не приложу. Он уже несколько дней сидит у себя в кабинете, хотя, подозреваю, выходит по ночам, а иногда мне кажется, из телефона доносится чей-то чужой голос, но клясться я бы не стал.

Если отрешиться от спекуляций по поводу одиннадцатого сентября, кажется, я начинаю понимать природу его проблемы. Не рискну утверждать, что понимаю ее суть. Но у меня свой набор зацепок, и все они указывают на одного человека, на Йона Торгу, у которого Принц, по его словам, взял интервью, и которого с тех пор никто не видел, и который, по данным госдепартамента, вообще не въезжал в нашу страну, во всяком случае, легально. Логично. Если он и впрямь видная фигура криминального мира, то границу скорее всего пересек по поддельному паспорту. Но я все равно не понимаю, как Принцу удалось договориться об интервью. Я тактично побеседовал с каждым из его продюсеров, и никто ничего не знает. Напротив, они пришли в ужас, что их корреспондент не пришел с этим сюжетом ни к одному из них. Когда я упомянул, что помогал ему Стимсон Биверс, они хохотали или разражались ругательствами.

59
{"b":"221790","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Личные границы. Как их устанавливать и отстаивать
Homo Deus. Краткая история будущего
Украина це Россия
Дневник слабака. Предпраздничная лихорадка
Здоровый сон. 21 шаг на пути к хорошему самочувствию
Дерево растёт в Бруклине
Любовь: нет, но хотелось бы
BIG DATA. Вся технология в одной книге
Под струной