ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он явился минута в минуту, ровно в одиннадцать. Я раздраженно поднял глаза, и на пороге, где секунду назад не было никого, стоял посетитель. В этот момент Пич сообщила, что Эвангелина Харкер задержится. Неожиданный визит к врачу, что-то связанное с ее будущим мужем. Я пишу об этом потому, что новость произвела внезапную перемену в моем посетителе. Биверс оживился. Иначе я назвать это не могу. Его обычная поза интеллектуального лентяя с манерами (под футболкой выпирает живот, коленки едва не стукаются друг о друга, при его фирменной шаркающей походке) внезапно обрела жесткость. Похоже, в слизняке все-таки есть кости.

— Чем могу вам помочь, молодой человек?

Он сел на мой диван. С тем же успехом мог бы встать перед столом, сложив руки, но предпочел скрестить ноги, будто планировал тут задержаться. Такое поведение вкупе с внезапным предчувствием, что у него есть мотив иной, нежели желание получить лучшее место, лишь усилило мою антипатию. Он заговорил про Эвангелину.

— Мы добрые друзья, знаете ли.

— Мне это кажется маловероятным.

— Не-разлей-вода. Она, Иэн и я были неразлучны. Иэна, конечно, уже нет с нами.

Я решил не произносить пустых фраз, как молча отослал бы бутылку скисшего вина, и обошелся без комментариев.

Ему явно было не по себе. Я ждал, не собираясь умалять его страданий. Наконец он собрался с духом задать крайне странный вопрос:

— Вам известно, мистер Тротта, сколько человек умерло насильственной смертью лишь в начале прошлого века?

— Я вас не понимаю.

— А мне кажется, понимаете.

Это был и не вопрос вовсе, а угроза, переданная преступником через этого человека.

— Я бы предположил, десятки миллионов. Почему вы спросили?

— Сто восемьдесят семь миллионов, если быть точным.

— Вы специалист по истории?

— Скоро им стану.

— Вы об этом хотели поговорить?

— Отчасти. — Он вытянул ноги. — Кое-кто желает с вами встретиться, — сказало это жалкое ничтожество, вставая и закрывая дверь в мой кабинет. Пич смотрела из-за своего стола с серьезным сомнением, словно Стимсон Биверс мог взорваться как бомба и разнести нас всех на куски.

— Вот как?

— Мне нет нужды называть его имя. Ваш коллега вам рассказал. И Эвангелина Харкер, возможно, тоже.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Его улыбка напугала меня так, что не описать словами. В ней был намек на немыслимое. Биверс всегда был бледным, как отражение луны в луже у мусорного бака, а еще лысым в свои молодые годы, и глаза его мне всегда казались рыбьими, переменчивыми и неприспособленными к солнечному свету. Но это еще нормальные человеческие черты, последствия неудачной генетики. Поразившее меня в той беседе было много необычнее. На первый взгляд его внешность улучшилась. Он выглядел крепче, собраннее и менее болезненным, но, присмотревшись внимательнее, я заметил и другие перемены. Например, насколько я помнил, вены у него на висках так раньше не выступали, а теперь поднимались буграми и выступами. Некогда выпученные глаза запали и подернулись сеточкой красных нитей, словно он неделю не спал. И самое мерзкое, самое необъяснимое — зубы у него начали темнеть. Сперва я подумал об отравлении свинцом. Я как-то делал сюжет про городок в Мэриленде, где вода была загрязнена промышленными отходами и где у детей были пятна на зубах. Но тут было много хуже. Эмаль у него начала приобретать сине-серый оттенок.

— Много времени я у вас не займу, — сказал он, — но мне потребуется несколько минут, чтобы объяснить ситуацию. Мой хозяин просит один и только один раз…

— Боб Роджерс.

Он растянул губы в гадкой синеватой ухмылке.

— Нет, сэр.

— Кто тогда? Назовите его имя.

Глаза-щелочки еще больше сузились.

— Важно не его имя. Важны другие имена, которые он произносит, имена, которые вы слышали.

Такая наглость многое проясняла.

— Продолжайте.

— Ваш коллега из соседнего кабинета встречался с моим хозяином и пожал плоды, о которых вы едва можете мечтать.

Я рассмеялся ему в лицо.

— Надо полагать, вы говорите о безумии. Но эту награду он получил при рождении.

— Я любил ваш юмор в семидесятых и восьмидесятых, когда у программы еще были настоящие рейтинги, но сейчас по вашим глазам вижу, что вы восприняли истинную весть. Вы слышали голос. Он уже несколько месяцев шепчет тут на нашем этаже. Вы слышали его и хотите услышать еще. И я знаю того, кто может вам это дать. Я его проводник.

Мне вспомнился архаичный жест, когда-то свойственный моему отцу. Он плевал при упоминании определенных людей, например, сенатора Бертона Уиллера[17]. Мне захотелось плюнуть, но по этой эмоции можно будет прочесть истину как по кишкам, поэтому усилием воли я воздержался.

— Меня это не интересует, — ответил я.

Стимсон Биверс встал.

— Все на стадии подготовки. Уже через несколько дней вы осознаете, что сегодня сделали выбор. У вас был шанс либо получить выгоду, либо стать нашим орудием. Получить выгоду означает впервые увидеть мир таким, какой он есть. Но вы сделали иной выбор, предпочли стать орудием, а это означает… ну… лишь роль шестеренки в нашей миссии.

Наконец он дал мне то, чего я так долго ждал, — проговорился о намерениях преступника.

— Ваш босс слишком уверен в себе, — сказал я, — делая то, что он делает.

— Вы даже понятия не имеете.

— Правду сказать, кое-какое имею.

Самообладание сопляка дало трещину.

— Ваш босс настолько уверен в себе, что отправляет послом ко мне наименее заслуживающего доверия человека в нашем офисе, настолько, что внушает этому посланнику, будто он может бросаться угрозами и оскорблениями от его имени, не позволяя даже это имя произнести. Удивительное нахальство, согласны? Или он просто самый большой глупец, какой когда-либо ходил по земле? Какой-нибудь ничтожный альфонс из Восточной Европы, сплошь буффонада и плохо пошитый костюм? Откровенно говоря, я склонен вызвать полицию, чтобы вас арестовали.

Глаза цвета пепла подернулись пленкой тревоги.

— И что вы им скажете, мистер Тротта? Что слышите то, чего нет? Что подозреваете присутствие преступника, но не имеете доказательств его существования? Нет ведь никаких доказательств, да?

Я схватил трубку.

— Давайте проверим.

Набирая номер, я смотрел на него.

— Пожалуйста, не надо.

Я опустил трубку.

— Тогда выкладывайте.

— Я уже все запорол, мистер Тротта. Я намеревался сказать следующее. Мистер Торгу влиятельный международный преступник, который желает сдаться властям. Он приехал в Нью-Йорк изложить свою историю, поскольку правительства нескольких стран Восточной Европы послали своих людей его устранить. Потому что он слишком много знает. Он пытался рассказать это и многое другое Эдварду Принцу. Он пытался объяснить, что был двойным агентом, работавшим на наших в годы холодной войны, вот почему спецслужбы бывших стран Варшавского договора жаждут его смерти. Но он боится обращаться в американское правительство из-за своей карьеры на нелегальном поприще. Это интервью дало бы ему возможность высказаться. Но Принц, по всей очевидности, не способен завершить начатое. Поэтому мой друг хочет, чтобы сюжет закончили вы. Он просит лишь о встрече.

Я положил трубку. Ряд элементов этой байки казался более или менее убедительным.

— А как насчет прочей ерунды? Про получателей выгоды и орудий?

Он сглотнул.

— Я слишком долго работал с этим страшным и неразумным человеком, и это сказывается.

Я внимательно в него всмотрелся.

вернуться

17

Политик, член демократической партии, в 1923–1947 гг. сенатор, выступавший против участия США во Второй мировой войне.

61
{"b":"221790","o":1}