ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Меня увел Иэн… милый, милый Иэн. Он подталкивал меня, Стимсона и еще нескольких человек, и мы перебежали Черч-стрит, через финансовый квартал — не останавливались до самого Бруклинского моста.

Держась за руки, мы выбрались на середину, пытаясь дозвониться по сотовому до родных, оглядываясь со страхом. Оно было там, я была там, на мосту, когда первая башня рухнула в смерче пыли. Здание вторило тому, что уже свершилось во мне. Мне не нужны были ни страшные байки, ни анализ нашей психической травмы, не требовалось пережевывать случившееся, даже в первый день на старом месте, когда я вышла на Либерти-стрит и добралась до недавно открытой вновь станции подземки. Я занималась прежним делом, просто плыла по течению. Локайер сделал одолжение, не подбрасывая мне историй, связанных с тем терактом. Я делала свою работу, я создавала себе репутацию в «Часе», я приняла предложение Роберта.

Таков был мой маленький карточный домик.

Сидя за рабочим столом, я пишу эти мучительные заметки, и меня омывают волны тоски и томления. Мне хочется очутиться за тридевять земель отсюда. Я жажду оказаться кем-нибудь другим. Эти мысли — передышка от усиливающейся болезни, умаление напряжения у меня за спиной. Я способна сдерживать свою жажду крови. Но образы меня не оставляют. Я — та девушка, я — тысячи девушек, я чувствую их жар. Я в западне, сложенной из них. Я на этаже одной из башен, и пол уходит у меня из-под ног. Я — Клемми, и она стоит у окна, а температура растет. Материальный мир словно расплывается. Шум мира загробного оглушает. В Румынии я ощущала близость убийств — пятидесяти-, сто-, двухтысячелетней давности так, будто бы они случились вчера. Они лучатся торжественным жизнеподобием. Здесь, на двадцатом этаже, я слышу рев серого моря.

Неудивительно, что Торгу так скверно выглядит. Неимоверный груз его знания сломал бы кого угодно. Знание разъедает как ржавчина, смыть которую может лишь кровопролитие. Людям не полагается ощущать знание в себе. Мне не полагается. Беря себя в руки, я оглядываю кабинет. Панорама заставляет на мгновение собраться. Висящая на ручке двери сумочка из радужных ленточек от «Кейт Спейд» словно придумана и изготовлена в стране, где никто никогда не плачет. Я купила ее в свой последний рабочий день перед Румынией. Я потратила на нее недельную зарплату, но ни разу не носила.

На картотечном шкафу погибли мои кактусы. Пока меня не было, моим столом пользовались другие, но растения не поливали. И кактусы съежились и усохли до жалких пеньков. Вот фотография, на которой мы с Робертом за пару месяцев до помолвки. У меня надменно-счастливый вид. У некой версии меня — иного слова не подобрать. Та версия меня развеялась. Наверное, есть и другие. Мама не раз повторяла, что в шесть лет я была совершенно другим человеком. Я вижу гладкие черные волосы, скрывающие завитки, как куколка скрывает бабочку. Я вижу одежду, которую носила бы раньше: темно-синий брючный костюм и блузка. Я вижу шоколадно-карие глаза, но теперь за ними — призрак. Роберт раньше целовал мои губы. А теперь берет мои руки в свои и целует костяшки пальцев. Куда подевалась его любимая?

Я чувствую присутствие Торгу на этаже. Больше я его не видела, но ящики выдают его с головой. Он привез с собой свой музей, безделушки разгромленных миров. Как он это называл? Своей авеню бесконечного мира? А еще он называл их своей силой. Без этих предметов он не способен накладывать чары. Или, может, они его утешают? Я рискнула зайти в тот коридор, меня инстинктивно влекло к его вещам, мне хотелось узнать больше, меня подталкивал гомон голосов в голове. Умершие последовали за ним, к нам. А что, если они изначально были тут и позвали его через океан? Он не мог сопротивляться зову стольких людей, убитых разом. Сознает ли он, что я тоже тут? Думаю, да. Мы с ним на пороге великого единения.

Остановившись перед ящиками, я положила ладони на холодные доски. Мне показалось, предметы под ними загудели, заговорили со мной, и я поняла их назначение. Эти вещи хранят собственные песни, собственные голоса: они как аккумуляторы. Но прежде чем они смогли нашептать мне свои секреты, нам помешали: явилась Джулия Барнс.

Я сказала что-то неловкое. Кажется, у нее возникла догадка, что я имею в виду. Она хотела поговорить со мной, а я попыталась улизнуть. Ну как объяснить ей, что у меня на уме? Я убийца. Даже если она считает, будто знает, ей ни за что не постичь истинного смысла происходящего.

А потом она вдруг застала меня врасплох:

— Торгу его настоящее имя? — спросила она, когда я уже выходила из коридорчика.

— Не знаю, о чем вы.

Она заступила мне дорогу.

— Можете мне довериться. — Слова слишком поспешно срывались с ее губ. Ей было страшно. — Может, я расскажу вам кое-что, что вам неизвестно. Может, мы сумеем друг другу помочь.

Я заставила себя двигаться медленнее. Если я метнусь прочь, у нее зародятся подозрения. Но что она может заподозрить? Она шла за мной до монтажного отдела, и мы едва не наткнулись на летящего по коридору Боба Роджерса. Он на нас не посмотрел, словно бы не заметил, что я вернулась, бросил лишь торопливое: «Привет, дамы» и исчез в темноте у нас за спиной.

— Мы тут в осаде, — пробормотала Джулия Барнс, понизив голос, чтобы никто ее не расслышал. — Нам нужна ваша помощь.

Я избавилась от нее.

Я тоскую по Иэну. Будь Иэн жив, он бы понял. Он ужаснулся бы моей похоти и ожесточенности, но не отвернулся бы от меня. В этой самой гадкой из шуток он нашел бы толику юмора. Что могло случиться? Какая дурацкая тьма? Проходя мимо его кабинета, который передали другому продюсеру, я долго мешкала в коридоре, вспоминая своего друга, вспоминая, как мы виделись в последний раз. Стим там был. Иэн уже был болен.

В коридоре никого, я посмотрела в обе стороны. Как обычно, двадцатый этаж опустел под конец весны, жил невидимой жизнью. Вчера Остин позвонил мне домой и рассказал про совещание Боба Роджерса, про то, что все сотрудники «Часа» за следующие несколько дней вернутся с различных заданий и приключений по всему земному шару, чтобы узнать важную новость, но пока я слышала лишь тишину, притаившуюся в каждом закоулке. Я слышала, как по вентиляционным шахтам конвульсивно струится воздух, борется с великой жарой, задушившей вполне приличный нью-йоркский май.

С Иэном я познакомилась в первый же день, как только стала ассистентом продюсера при Локайере. Я еще не догадывалась, насколько тяжелым человеком окажется мой начальник, и с радостью и гордостью распаковывала в своем кабинете немногие личные вещи, когда — без приглашения и объявления — с вальяжным видом вошел Иэн. Одет он был с обычной элегантностью: темный костюм, начищенные черные туфли из итальянской кожи, агрессивный красный галстук. Мне он показался чересчур формальным. Устроившись на моем диване, он заявил:

— Мне воистину тебя жаль.

Сейчас это воспоминание вызывает у меня редкую теперь улыбку.

— Мы знакомы? — спросила я.

— Считай меня наблюдателем по правам человека от ООН. Если кто-то ущемит тебя как личность, обращаться надо ко мне. Помочь тебе или спасти я не сумею, но, возможно, смогу сбрасывать посылки с продовольствием. И, несомненно, оповещу о твоей боли и страданиях весь офис.

Мне не раз доводилось позднее вспоминать эти слова, но тогда он произнес их с ухмылкой, и я могла лишь посмеяться такой напыщенности.

— Меня зовут Иэн, — сказал он, протягивая руку, которую я не пожала.

— Юрисдикция ООН сюда не распространяется. К тому же эта организация насквозь продажна.

— Господь любит продажных. Не будь их, мы стали бы акулами или волками, которые пожирают прочих животных — без свойственного людям издевательства. Если тебе нужна моя помощь, делай в точности, как я говорю. Ты позволишь покупать тебе выпивку и забрасывать тебя вопросами о твоем начальнике и начальнике твоего начальника. Так у нас положено. Взамен я буду действовать в твоих интересах, чтобы срывать планы твоих преследователей. По сути, страница из учебника для мафии.

65
{"b":"221790","o":1}