ЛитМир - Электронная Библиотека

Существует теория, по которой человеческая мудрость не позволяет подобным идиотическим проявлениям доходить до крайности. Я с этим не согласен. Где эта крайность начинается — каждый меряет по-своему, но, оглянувшись на прошлое, можно увидеть в истории человечества бесчисленное множество примеров, когда такое помешательство приводило к исключительным проявлениям — таким, как линчевание и суд толпы. Дискриминация курильщиков быстро переросла в охоту на ведьм. Однако дискриминаторы не считали, что творят беспредел, поэтому результат оказался плачевным. Человеческая жестокость никогда не приобретает таких масштабов и диких форм, как во времена, когда в ход идут «великие принципы» — будь то религия, справедливость или «правое дело». Гонения на курильщиков, которые разворачивались под именем новой религии, избравшей для поклонения Здоровье, и под знаменем справедливости и добра, в конечном счёте привели к убийству. Одного заядлого курильщика, довольно известного в городе человека, зверски убили на торговой улице средь бела дня. На него навалилось сразу человек двадцать — толпа взбесившихся женщин и двое полицейских. Они стали требовать от него бросить сигарету, он отказался. После этой бесчеловечной расправы пошли разговоры, что из ран, которые оставили в его теле пули и кухонные ножи, чуть ли не потоком изливались никотин и смола.

Когда в Токио произошло пятибалльное землетрясение и в густонаселённом квартале города возник пожар, поползли слухи, что во всех беспорядках виноваты курильщики. На дорогах появились полицейские кордоны, где останавливали всех подряд. Тех, у кого замечали одышку или другие проблемы с дыханием, признавали курильщиками и убивали на месте. А у тех, кто чинил расправу, похоже, на подсознательном уровне из чувства вины вырастала мания преследования.

В конце концов от Японской табачной корпорации остался один дым — она обанкротилась, — и для курильщиков настали мрачные времена. По ночам банды молодчиков, называвших себя Национальным фронтом борьбы с курением (НФБК), с лицами, наполовину скрытыми треугольными белыми масками, шатались по улицам, размахивая факелами и запаливая последние табачные лавки. Даже в то время я, пользуясь положением модного писателя, требовал от редакторов, чтобы они снабжали меня сигаретами, и продолжал курить как ни в чём не бывало.

— Я вам рукопись, вы мне табак. А то больше ничего от меня не получите.

Несчастные редакторы рыскали по всей стране, привозя сигареты, продававшиеся тайно, из-под полы, где-нибудь в деревенском захолустье, или добытые в гангстерских притонах и подпольных курильнях, где продавался контрабандный товар. Так они меня поддерживали.

Наверное, были и другие люди вроде меня. Неисправимые журналисты публиковали репортажи о знаменитостях, ещё продолжавших курить, всякий раз сопровождая их списком примерно из ста человек, которые, подобно мне, открыто объявили о своей приверженности табаку и курили в открытую.

«Кто из этих упрямцев окажется последним курильщиком?» — вопрошали писаки.

Дошло до того, что скоро я перестал чувствовать себя в безопасности даже в собственном доме. В любое время дня и ночи могло что-нибудь случиться. Мне били стёкла, у стен и живой изгороди часто кто-то разводил подозрительные костры. Баллончиками с краской разрисовали все стены; разноцветные надписи появлялись вновь, стоило мне только их закрасить:

Здесь живёт куряка

От никотина сдохнешь

Дом предателя японского народа

Я получал всё больше звонков и писем с оскорблениями, и теперь почти все звонившие и писавшие мне угрожали. Жена больше не могла оставаться в нашем доме — забрала сына и переехала к родителям. Газеты каждый день пестрили заголовками «Кто станет последним курильщиком?», появились даже комментаторы, занимавшиеся прогнозами. Список кандидатов неуклонно сокращался, пропорционально нарастало давление на тех, кто оставался в нём. Как-то я позвонил в Комиссию по правам человека. Снявший трубку сотрудник грубо оборвал меня и с полным равнодушием заявил, что ничем мне помочь не сможет.

— Не лезьте к нам с разной ерундой. Наше дело — защита некурящих.

— Но ведь теперь в меньшинстве те, кто курит.

— Так вас всегда было меньше. А наша организация защищает интересы большинства.

— Ага! Значит, вы всегда на стороне большинства?

— Само собой. К чему эти глупые вопросы!

Не оставалось ничего, как защищать себя самому. Закон, запрещающий курение, ещё не приняли. Зато ещё более жестокими стали расправы над курильщиками, на которых срывали зло за медлительность властей. Я обнёс дом колючей проволокой — по ночам к ней подключался электрический ток, вооружился новеньким пистолетом и самурайским мечом. В этом время мне как-то позвонил живший неподалёку художник. Его звали Кусакабэ. Вообще-то он курил трубку, но, когда его любимого «Хаф энд хаф» стало не достать, перешёл на сигареты. Разумеется, он тоже входил в число оставшихся двух десятков «курящих интеллигентов», бывших постоянной мишенью журналистов.

— Вот времена настали! — заговорил Кусакабэ, — Я слышал, скоро будут погромы. Газетчики и особенно телевидение подстрекают НФБК запалить наши дома. Чтобы было что в новостях показывать.

— Страшные люди, — сказал я. — Если они сначала ко мне заявятся, можно будет у вас укрыться?

— Давайте взаимно. Стану я первым — прыгаю в машину и к вам. И мы вместе едем в Токио. Я знаю, где там укрыться, и друзья у нас там есть. Погибать, так с музыкой — в столице, с сигаретой в зубах!

— Согласен. Умрём красиво, чтобы потом о нас в учебниках написали: «Даже смерть не заставила их выпустить сигарету изо рта».

И мы расхохотались.

Хотя всё это было совсем не смешно. Однажды ночью, месяца через два после этого разговора, к моему дому подкатил автомобиль и на пороге появился Кусакабэ, весь в ожогах.

— Со мной разобрались, — сообщил он, паркуя машину в гараже, в который я переоборудовал пристроенную к дому подсобку. — Сейчас они идут сюда. Пора уносить ноги.

— Подожди, — попросил я, опуская гаражную дверь, — Только сигареты соберу.

— Хорошая мысль. Я тоже успел захватить немного.

Мы принялись складывать мой табачный запас в багажник машины и вдруг услышали шум и тут же звон разбитого на веранде стекла.

— Они уже здесь! — Я обернулся к Кусакабэ, дрожа от возбуждения. — Ну что, дадим им прикурить напоследок?

— А что, почему бы и нет? У меня руки так и чешутся.

Мы переместились в столовую, окна которой выходили в сад. Там на протянутой по задней стороне ограды колючей проволоке висел парень. Его тело потрескивало от пробегавших по нему электрических разрядов. Я схватил заранее приготовленную кастрюлю с маслом, поставил на плиту. Вручил Кусакабэ пистолет, сам взял самурайский меч. Что-то загрохотало в туалете. Ворвавшись туда, я увидел громилу, который выломал окно и пытался забраться внутрь. Должно быть, спрыгнул с соседской крыши. Я взмахнул клинком и отрубил ему по локоть обе руки.

Не издав ни единого звука, громила исчез за окном.

В сад ворвались ещё человек десять — видно, сумели разрезать колючку — и стали крушить жалюзи и окна. Перекинувшись парой слов с Кусакабэ, я схватил кастрюлю, бросился на второй этаж и выплеснул с веранды кипящее масло в сад. Получив своё, негодяи завыли на разные голоса, дав сигнал Кусакабэ, который начал наудачу палить из пистолета. Послышались вопли ужаса и пронзительные крики.

Нападавшие, похоже, никак не ожидали такого отпора и ретировались, унося раненых. Но перед этим подожгли что-то у входной двери. Дым повалил в дом.

— Это нам подарочек на прощание. Для любителей дымка, — заходясь кашлем, проговорил Кусакабэ, — У меня нет желания сгореть тут заживо. Давай убираться отсюда!

— Ворота на честном слове держатся, — сказал я, когда мы сели в машину. Я чувствовал, что на дороге нас уже ждут. — Жми на газ. Вышибем их — и вперёд.

У Кусакабэ был «мерседес» — машина что надо, танк. Мой автомобиль недавно забрал сын и ездил теперь на нём к тёще.

36
{"b":"221792","o":1}