ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Думается — это время прошло. Желаемый Ильиным отбор лучших идет. Лучшие — это те, кто не продался глобализму. Кто оболган, гоним и презираем. Против кого ведется кампания травли. Лучших надо искать среди язычников. Ибо, через язычество, нельзя заработать ни финансового, ни политического капитала. Нельзя занять какой либо государственной должности. Ни один воровской путь не лежит через язычество. Язычниками становятся потому, что совесть не позволяет быть кем-то другим. И язычество будет продолжать собирать в себе кристально честных людей. Чем дальше, тем глубже будет развиваться этот процесс.

Так что придет время, и вместо юродства и покаяния русский народ покажет и РПЦ, и мировому глобализму здоровый шиш. Не будет более покаяний! Не будет и фашистского одичания. Не будет. Ибо демократия и фашизм — близнецы — братья, и отказываясь от демократии в пользу традиции, мы отказываемся и от фашизма. Геноцид русского народа, задуманный фашизмом, сегодня исполняется демократией. Демократия и фашизм поддерживают и питают друг друга как христианство и сатанизм. Без одного — нет и другого. Самый страшный — германский фашизм пришел к власти демократическим путем. Сегодня в России демократия подыгрывает фашизму, объявляет фашизмом любое проявление русского самосознания. В 2006 г., в день рождения Гитлера, «нашисты» контролируют Москву в надежде встретить и расправиться с фашистами. «Нашисты» — газетный термин, означает он кормленое властью молодежное «движение» будущих чиновников «Наши». В действительности же кошка ловит свой хвост — фашизм интернационален как и демократия. Для его построения не требуется никаких особенностей национальной культуры. Для него требуются лишь деньги, но российская буржуазия не видит смысла в фашизме, и потому не хочет их тратить.

Язычники призывают к построению общества на основе проверенной веками национальной традиции. Это должно стать всем понятно, так что фашистский путь уже отплюнут как кость, на которой нет мяса. Это должно быть понятно и самим русским патриотам, и это, наконец, должно дойти до демонических душ демократов. Фашизм «не катит», и его выдуманная перспектива не оправдывает их геноцида. Русский народ, по своей природе, не имеет агрессивных побуждений против других народов. Русские готовы дружить со всеми народами, но только на основе веками выработанных принципов честных партнерских отношений. Задача язычества — этнически возродиться и освоить свое жизненное пространство, а не захватывать чужое. Потому нас ждет созидание, ждет безмерный, но счастливый труд.

Потому естественно и закономерно вынашивание мечты о возрождении сильного духа сильного народа. Потому будет расти злость, но она пойдет в дело, а не в истерику или бессильную ненависть. Будет возрастать мудрость и поиск способов противостояния губителям. Будет развиваться народная культура, альтернативная навязанной глобализмом. И это будет культура жизни, а не смерти. Так что возрождение духа будет. В этом Ильин совершенно прав. Это происходит в тайных мастерских, куда не может проникнуть зло демократии. Именно сейчас, в начале двадцать первого века, рождается древний и обновленный русский дух, но не христианский — потому что над ним нет господина, ибо он сам знает Закон. Нам известно: пройдет время, и открыто явит себя Дух языческий, который бессмертен, и который сам рождает себя из русского Рода, и сам продолжает свою жизнь. Пятнать его фашизмом — грязное преступление.

8. Что же все-таки остается в русском человеке, если отбросить христианство, в котором якобы пребывали наши предки? Раскроем Достоевского. В «Братьях Карамазовых» Смердяков убивает родного отца потому, что разуверился в боге и церкви. Его сильный философский ум осознал, что коль бога нет, значит, нет никакого закона, запрещающего преступления. Ибо законы, выдуманные людьми, — ничто. Просто условность для удобства бессмысленной жизни. Смердякову и не нужна бессмысленная жизнь. Он не стремится к паразитизму и наслаждениям, хотя у него появляются деньги. Деньги для него так же ничто. Его волнуют основания нравственных категорий, а не мирская суета. Он ставит нравственные эксперименты. Совершив убийство, забрав деньги, сдавшись властям и так окончательно выяснив, что все позволено, что оснований нравственности в мире нет, он кончает с собой.

Если бы он убедился, что основания нравственных категорий есть, то очевидно, проявил бы иные сильные черты. Он стал бы по-христиански святым отшельником, если бы вдруг услыхал голос свыше. Но все равно, сильный разумом Смердяков — раб. По рабски он сожалеет что «глупая» нация побила «умную», (т. е. русские побили французов). Но оказывается он рабом не потому, что христианского бога нет, а как раз потому, что он есть. Именно в силу того, что христианский бог есть, именно поэтому Смердяков и гибнет, сперва духовно, а потом физически.

Почему так? Да потому, что никто иной, как христианский бог лишил Смердякова традиционных народных представлений о происхождении нравственных начал. Для доказательства, что никаких нравственных начал помимо христианских нет, Достоевский лишает Смердякова контакта со всеми источниками нравственности земного бытия. Как бы ставит его только на одну ногу. Потом подсекает эту ногу, и Смердяков неизбежно падает. — Видишь, ты упал — говорит после этого Достоевский. Раз упал, значит, был не прав. Ты же стоял до этого на единственной возможной опоре, а потом сам себя лишил ее.

В действительности, опора, которую определил Смердякову и всем остальным людям Достоевский, не единственная. Вероятно, Достоевский чувствовал это, и боролся сам с собой. Герои Достоевского для того и помещены в изолированный от Природы и традиции мир человеческой суеты, чтобы никаких альтернатив в духовном выборе у них не было. И Смердяков упал, не успев осознать, что сильнейшим доказательством существования христианского бога, как раз является само бытие общества рабской психологии, где люди делают или не делают что-либо только потому, что им это предписано или наоборот — запрещено.

Иметь на себе какие либо духовные обязательства, и не делать что-то только потому, что не считаешь этого нужным — это право святых отшельников. Это они могут! А простые миряне, алчные и невоздержанные христиане — никак не могут, хотя и пытаются. По крайней мере, таков дух общества Достоевского. В христианском обществе, часто так и оказывается на самом деле: если не запрещено, — значит и можно, и нужно.

Итак, герои христианского мира — герои Достоевского, живущие в обязательной мирской суете, не имеющие нормального естественного контакта со своей Природой, лишенные знания истории и культуры предков, не могут обосновать нравственные категории своей жизни. И любой их самостоятельный шаг обязательно окажется преступным. Все такие люди живут как в скорлупе. Никакие высокие мысли их не посещают. Они никогда не вдохновляются и не творят. И среди них нет людей типа Катерины Островского, (пьеса «Гроза»).

Ведь Катерина гибнет только тогда, когда против нее ополчаются все силы христианского мира. Вспомним ее последние слова: «ветры буйные, развейте тоску мою». Она обращается к силам Природы, в которых единственных ищет спасения. О христианском боге, в последние минуты жизни, она и не вспоминает. Смердяков же, как естественный продукт христианского общества, мрет безо всякой внешней причины. И мрет во зле.

Эти литературные примеры возникли в результате работы мысли наших писателей. Нам следует отнестись к ним серьезно. Даже христианин Достоевский вынужден молча подтверждать, что христианская мораль не совместима с жизнью народа. И сегодня мы не можем следовать христианским идеям раболепия, покорности и пассивности перед духом глобализма. Не можем начать вести себя по-христиански кротко, — ничего не видя и не слыша, будто происходящее в мире нас не касается. При этом и бесшабашности нам тоже не нужно. Головы мы не собираемся терять. Ибо на кон поставлена жизнь русского народа. Слишком дорога ошибка.

9. Какие же у русского народа исторические возможности, перспективы? Можем ли мы восстановить наши традиционные нормы жизни даже в условиях духовного криминала, навязанного глобализмом?

9
{"b":"221800","o":1}