ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ронан, — сказал Гэнси точно таким же способом, как он только что обращался к Богу.

— Мы в этом участвуем? — поинтересовался Ронан.

Гэнси открыл дверь. Ухватившись за крышу автомобиля, он вылез наружу. Ронан заметил, что даже этот жест был от дикого Гэнси, Гэнси-в-огне. То, как он вытянул себя из автомобиля, потому что обычных выход был слишком медленным.

Вот это будет ночь.

Огонь внутри Ронана был тем, что поддерживало его жизнь.

Мельком увидев Ронана, направляющегося прямо к нему, Кавински поднял руку до уровня его груди.

— Эй, леди. Это кайфовая вечеринка. Никто не проходит, пока не приносит кайф.

Вместо ответа Ронан положил одну руку на горло Кавински, а вторую вокруг его плеч и аккуратно перекинул его через капот Митсубиши. Для расстановки он присоединился к парню на противоположной стороне и заехал своим кулаком в нос Кавински.

Когда Кавински поднялся, Ронан продемонстрировал ему кровавые кулаки.

— Вот твой кайф.

Кавински вытер своей голой рукой нос, оставляя на ней красную полосу.

— Эй, чувак, не стоит быть таким гребанно недружелюбным.

Гэнси рядом с локтем Ронана поднял свою руку в универсальном жесте: «Спокойно, парень».

— Я не хочу удерживать тебя от пирушки, — Гэнси произнес холодно и величественно. — Так что я просто скажу следующее: держись подальше от моего дома.

Кавински ответил:

— Я не знаю, о чем ты. Детка, дай мне покурить.

Последнее, кажется, было адресовано девушке, развалившейся на пассажирском сидении разбитой Митсубиши, ее глаза были глубоко накуренные. Она не удостоила его просьбу ответом.

Ронан вытащил один из фальшивых документов.

Кавински широко улыбнулся собственной работе. Со своими впалыми щеками он казался упырем в этом свете.

— Ты психуешь, потому что я не оставил и тебе мяты?

— Нет. Я зол, потому что ты разрушил мой дом, — сказал Гэнси. — Тебе бы следовало радоваться, что я здесь, а не в полицейском участке.

— Эй, чувак, — ответил Кавински. — Хей, хей. Я не могу сказать, кто из нас под кайфом. Притормози! Я не крушил твой дом.

— Пожалуйста, не оскорбляй мою интелегентность, — парировал Гэнси, и прозвучал лишь намек на леденящий смех в его голосе. Ронан решил, что это был ужасающий и замечательный смех, потому что Гэнси излучал только презрение и ни капли юмора.

Их беседа была прервана знакомым разрушительным звуком столкновения машин. Не было ничего драматичного в грохоте новой автомобильной аварии: все защитные амортизаторы означали, что, в основном, это был глухой стук разбитого пластика. И не громкость послала дрожь по спине Ронана — это была специфика звука. Не было никакого другого звука в мире подобного автомобильной катастрофе.

Кавински уловил направление их внимания.

— Ах, — сказал он. — Вы хотите поучаствовать, не так ли?

— Откуда все эти парни? — Гэнси прищурился. — Это Моррис? Я думал, он был в Нью-Хевене.

Кавински пожал плечами.

— Это кайфовая вечеринка.

Ронан огрызнулся:

— У них нет кайфа в Нью-Хевене?

— Не такого. Это Страна Чудес! Кое-что делает тебя большим, кое-что делает тебя маленьким…

Это была неправильная цитата. Или, скорее, правильная цитата, сказанная неверно. В доме Линчей Ронан рос с двумя вечно повторяющимися историями, вечными любимицами его родителей. Любимой историей Авроры Линч был старая черно-белая киноверсия мифа о Пигмалионе, о скульпторе, который влюбился в одну из своих статуй. А Найл Линч пылал необычайной любовью к старой уродливой редакции «Алисы в стране чудес», которую часто читал вслух двоим или троим упрямым, полуспящим братьям Линч. Ронан видел «Пигмалион» и слышал «Алису в стране чудес» так часто в своей юности, что он больше не мог судить, действительно ли они были так хороши, действительно ли они ему нравились. Фильм и роман теперь были историей. Они были его родителями.

Так что он знал, что, на самом деле, цитата была: «Одна сторона заставит тебя вырасти вверх, а другая заставит тебя вырасти вниз».

— Зависит от того, какой стороной гриба ты воспользуешься, — сказал Ронан больше своему мертвому отцу, чем Кавински.

— Правда, — согласился Кавински. — Итак, что вы собираетесь делать со своей крысиной проблемой?

Гэнси моргнул.

— Прошу прощения?

Это заставило Кавински шумно рассмеяться, а когда он закончил, он сказал:

— Если не я разгромил твой дом, то что-то еще на него напало.

Глаза Гэнси метнулись к Ронану. Возможно?

Конечно, такое было возможно. Кто-то другой, кроме Ронана, разбил лицо Деклана Линча, так что теоретически, что-то другое, кроме Кавински, могло ворваться на Фабрику Монмаут. Возможно? Все было возможно.

— Линч! — Один из других тусовщиков приблизился, узнавая его. Ронан, в свою очередь, узнал его — Прокопенко. Его голос был мутным от наркотиков, но Ронан бы опознал его силуэт где угодно: одно плечо кривое и выше второго, уши, как гайки-барашки. — И Гэнси?

— Ага, — сказал Кавински, засунув большие пальцы в задние карманы, тазовые кости выступали над его низко посаженным поясом. — Мамочка и папочка приехали. Эй, Гэнси, ты нашел сиделку для Перриша? Знаешь что, чувак, не отвечай, давай выкурим трубку мира.

Гэнси тут же ответил с аккуратным презрением:

— Меня не интересуют твои таблетки.

— О, мистер Гэнси, — ухмыльнулся Кавински. — Таблетки! Первое правило кайфовой вечеринки: не говори о кайфовой вечеринке. Второе правило: ты приносишь кайф с собой, если хочешь, чтобы тебя угостили.

Прокопенко фыркнул.

— К счастью для вас, мистер Гэнси, — продолжал Кавински, как предполагалось, с шикарным акцентом, — я знаю, чего хочет твоя собачка.

Прокопенко снова фыркнул. Это был тот вид фыркания, который означал, что его скоро вырвет. Гэнси, казалось, это понял, так как отодвинул от него ногу.

Обычно Гэнси сделал бы больше, чем просто отодвинул ногу. Добившись всего, что им необходимо, он бы сказал Ронану, что пришло время уходить. Он был бы сдержанно вежлив с Кавински. А затем он бы удалился.

Но это был не тот Гэнси, что обычно.

Это был Гэнси с высокомерным наклоном подбородка, снисходительным изгибом губ. Гэнси, который знал, неважно, что произойдет сегодня здесь, он все равно вернется на Фабрику Монмаут и будет управлять своим личным уголком мира. Ронан осознал, что это был Гэнси, которого бы Адам ненавидел.

Гэнси поинтересовался:

— И чего же хочет моя собачка?

Губы Ронана изогнулись в улыбке.

К хренам прошлое. Сейчас настоящее.

Кавински сказал:

— Пиротехнику. Бум! — Он постучал по крыше своего покореженного автомобиля. И дружелюбно обратился к девчонке на пассажирском сидении: — Вылазь, сука. Если не хочешь умереть. Мне без разницы.

Ронана вдруг осенило, что Кавински подразумевал взорвать Митсубиши.

В штате Вирджиния фейерверк, который взрывался или испускал пламя высотой более двенадцати футов, был вне закона, если у тебя не имелось специального разрешения. Это не тот факт, который должно было помнить большинство жителей Генриетты, потому что, так или иначе, было невозможно найти фейерверк, создающий что-нибудь хотя бы слегка из ряда вон выходящее, не говоря уже о незаконном, внутри границ штата. Если ты хотел что-то более впечатляющее на выходных, ты бы отправился на городской фейерверк. Если ты один из хулиганов Аглионбая или богатенького быдла Генриетты, ты бы переехал через границу штата и заполнил бы свой фургон незаконными Пенсильванскими фейерверками. Если ты был Кавински, ты бы сделал свой собственный.

— Та вмятина поправима, — сказал Ронан, в равной степени развеселённый и напуганный мыслями о гибели Митсубиши. Так много раз просто первого проблеска ее задних огней на дороге впереди было достаточно для нагнетания в нем резкого взрыва адреналина.

— Я буду всегда знать, что она там была, — небрежно ответил Кавински. — Порвем целку. Прокопенко, сделай мне коктейль, чувак.

Прокопенко был счастлив услужить.

42
{"b":"221814","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Паиньки тоже бунтуют
Не делай это. Тайм-менеджмент для творческих людей
Падение
Ледяной укус
Как курица лапой
Душа моя Павел
Еще кусочек! Как взять под контроль зверский аппетит и перестать постоянно думать о том, что пожевать
Душа в наследство
Победа в тайной войне. 1941-1945 годы