ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Доктор Лансдорф и мичман Давыдов ожидали командора на палубе. Все трое перешли в шлюпку, в которой на веслах уже сидели матросы. Отчалив от борта «Юноны», она двинулась к калифорнийскому берегу, где, кроме монаха, солдат и офицера, ожидали три лошади. По-видимому, их приготовили для гостей.

Так и оказалось. Как только Давыдов спрыгнул, лошадей подвели ближе. Резанов приказал матросам не затягивать лодку далеко на песок и тоже вышел на берег. Последним выбрался Лансдорф. По его лицу было видно, что он здесь не по своей воле.

Когда испанцы и русские сблизились, с борта «Юноны» был сделан салют, как и полагалось в таких случаях – семь выстрелов. Этот салют, равно как и торжественный вид посланника императора, произвел настоящий фурор. Дон Луис Аргуэлло по-военному отдал честь и остановился на почтительном расстоянии. Монах подошел несколько ближе и, заметив на шее Резанова белый Мальтийский крест, произнес:

– Приветствуем вас, господин командор!

Резанов, хорошо знавший испанский, ответил с достоинством царедворца и мягкостью дипломата:

– Приветствую вас, сеньоры! Спасибо за приглашение и дозволение встать на рейд. Для меня великая честь ступить на калифорнийскую землю!

Отклонив предложение ехать на лошадях, он испросил разрешения дойти до президио пешком. Испанцы сопровождали его, ведя лошадей под уздцы.

После многодневного морского похода было невероятно приятно шагать по твердой земле. Впереди, на расстоянии километра, за песчаной долиной высились зеленые холмы. Чуть в стороне находился земляной вал, из-за которого виднелись невысокие крыши. Некоторые из них были покрыты соломой, как в российской деревне.

– Президио! – Дон Луис указал на эти строения. – Я отправил посыльного к матушке. Она ждет нас и уже распорядилась насчет обеда.

Как человек, искушенный в человеческом лицемерии, и опытный дипломат, Резанов почувствовал в этих словах неподдельную искренность. Доброжелательность, с которой говорил молодой офицер, подкупила Николая Петровича, и он позволил себе немного отвлечься. Стал внимательно изучать природу, людей и животных, которые попадались на их пути. Судя по наблюдениям, российские моряки попали в настоящее захолустье, заброшенный край испанской колонии, о котором давным-давно родина-мать забыла. При всей сытости этого края и обилии домашних животных, которые валялись в пыли на протяжении всего пути до президио, Резанова поразила невыразительность пейзажа. Теперь для него стала ясна природа интереса, благодушия и любопытства испанского офицера. Визит российского корабля чрезвычайно оживил скучную жизнь Сан-Франциско.

Наконец вошли в распахнутые крепостные ворота. На плацу выстроился десяток солдат. Они вразнобой взяли на караул. Впереди показалось невысокое строение с белеными глинобитными стенами. В нем не было никаких изысков или излишеств, как не было в окнах стекол и рам. В глубине дома бегали индианки, метисы – словом, испанская дворня.

В большой комнате президио было прохладно. Распятие на белой стене, камин, удобный диван и несколько кресел. За окнами щебетали птицы, вспархивая с зеленых ветвей и перелетая с места на место.

– Позвольте представить мою матушку! – в комнату вошел дон Луис в сопровождении полной женщины. На голове у нее была кружевная накидка. – Донья Игнасия Аргуэлло Морага.

За ними, один за другим, проследовали подростки и малыши, общим числом никак не менее десяти.

– Мои дети, – сказала донья Игнасия. – Франческа, Гертруда, Сантьяго, Геврасио…

Последней зашла красивая стройная девушка лет шестнадцати. В красном платье, с блестящими черными волосами, зачесанными назад, тонкой шеей и нежными детскими ушками.

– Мария Кончепчион, – представила ее мать. – Домашние зовут ее просто Кончита.

Давыдов резко выпрямил спину, кивнул головой и по-молодецки щелкнул каблуками.

«Эко его пробрало», – с усмешкой подумал Резанов, однако признал, что девушка и вправду удивительно хороша.

Он по-отечески улыбнулся ей, полагая, что ему, сорокадвухлетнему старику, только так и пристало. Однако, взглянув на Лансдорфа, вдруг обнаружил, что и этот научный червь подпал под обаяние юной красавицы.

На протяжении всего светского разговора Резанов ощущал неодолимое желание видеть лицо Кончиты. Вот она искоса посмотрела… Вот поправила тяжелый пучок волос с сетчатой вуалеткой, тронула цветок на груди. И вдруг посмотрела. А глаза – синие-синие и глубокие, как бездонный сладостный омут…

Командор почувствовал, как растворяются стены дома. Тихие голоса собеседников звучали где-то вдали, и ему уже не хотелось отвечать на их вопросы и поддерживать пустой разговор. Хотелось только смотреть в нежное лицо девушки, видеть ее глаза и чувствовать, что он тоже ей интересен.

– Николай Петрович… – в голосе Давыдова послышалось беспокойство.

– Простите, – сохраняя спокойствие, Резанов кивнул. – Задумался. Так о чем это мы?

Возможно, из-за обилия вкусной еды во время обеда Резанов почувствовал себя полным сил. Что ни говори, ни он, ни его товарищи на протяжении нескольких месяцев не едали так сытно. Однако сам командор полагал, что этот физический и эмоциональный подъем состоялся в нем оттого, что рядом сидела Кончита. Опустив густые ресницы, она смотрела в тарелку и лишь изредка поднимала их, чтобы взглянуть на него.

Резанов был за столом чрезвычайно общителен. Он красочно описывал дворцы далекого Санкт-Петербурга, снежные зимы Сибири, великосветские рауты и пышные балы в резиденции императора.

Теперь Кончита не отводила взгляда от лица командора, слушала и в мечтах представляла себя там, в этих удивительных краях. Мечтательность юной девушки дала волю чувствам и унесла ее в блаженные дали. Мичман Давыдов с обожанием смотрел на нее.

Когда верный долгу Резанов поднялся из-за стола, Кончита вздрогнула и пришла наконец в себя.

– Сеньоры, – он кивнул головой донье Игнасии, – сеньора, благодарю за гостеприимство! Но долг и дела обязывают нас вернуться на корабль, – и уже удалившись к двери, командор обратился к Луису:

– Прошу вас поспособствовать доставке на корабль необходимой провизии и свежей питьевой воды для команды.

Убедившись в том, что правильно выбрал время для этой просьбы, Резанов уведомил, что заплатит наличными.

Сын коменданта, молодой офицер дон Луис Аргуэлло сообщил, что уже распорядился и снарядил на берег все что нужно, а также отправил депешу монтерейскому губернатору о прибытии российского корабля.

Садясь на коня, Резанов позволил себе еще раз взглянуть на Кончиту. Она будто ждала этого и ответила таким восторженным взглядом, что он еще долго чудился командору по дороге через песчаную долину к берегу моря.

По прибытии к шлюпке Резанов, Давыдов и Лансдорф увидели возле нее телегу, груженную мукой, овощами и фруктами. Рядом стояли бочки с водой, большая корзина с живыми курами и лежала стреноженная свинья.

Простившись с провожатыми, командор и его товарищи сели в шлюпку, и когда преодолели половину пути, навстречу им от «Юноны» отчалили две посудины, отправленные Хвостовым за долгожданной провизией.

Звездной ночью мичман Давыдов стоял у поручня по правому борту «Юноны» и смотрел на темный калифорнийский берег. Теплый ветер, напоенный ароматами трав и цветов, овевал его горячее лицо. Где-то там сейчас его идеал – девушка, укравшая влюбленное сердце.

Лансдорф в своей каюте, облачившись в потертый халат, писал в дневнике о комендантской дочке Марии Кончепчион Аргуэлло:

«Она полна жизни, веселая, живая, с яркими живыми глазами, невольно заставляющими любоваться ею и влюбляться в нее, с чудесными зубами, приятной выразительной внешностью, необыкновенной фигурой, не говоря уже о тысячах других положительных черт – и в то же время она имеет прекрасные манеры, простоту и полную безыскусственность».

Командор Николай Петрович Резанов допоздна сочинял донесение министру коммерции графу Румянцеву. Изложив свои злоключения, упомянул прошедшую встречу:

12
{"b":"221819","o":1}