ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Не стоит об этом. Вы точно в порядке? Может, в больницу?

– Это лишнее. Я неуязвим.

– Я что-нибудь могу для вас сделать?

– Подвезти. Здесь близко.

– Садитесь.

– Подождите, только возьму пальто.

Дайнека оглянулась на его дорогую машину, переднее крыло было смято.

– Я возмещу.

– Непременно, – пообещал Виктор, и она сникла.

Пришлось задуматься над тем, что он имел в виду.

Ехать было недалеко. Дайнека еще раз предложила заплатить за ремонт, но мужчина отказался. Они провели в дороге всего десять минут и расстались, даже не обменявшись телефонами.

Промокшая обувь омрачила весеннюю эйфорию, простуда была неизбежна. Дайнека заторопилась домой и уже в подъезде ощутила легкий озноб, навевающий мечты о теплой постели. По инерции открыла почтовый ящик и в ворохе рекламных листовок обнаружила простую открытку – кусочек картона с нарисованным букетом цветов.

«С днем рождения!» – гласила золоченая надпись, запутавшаяся в фиалковых лепестках.

Дайнека стояла у почтового ящика и от волнения не разбирала слов, выведенных знакомым почерком. Точнее, видела только одну фразу: «Дорогая доченька…»

С почтового штемпеля кричало желанное слово – «Красноярск».

Взбежав по лестнице, она открыла дверь и, не разуваясь, прошла в гостиную. Там на диване преспокойно лежал пес Тишотка. Застигнутый врасплох, он смущенно таращился на хозяйку, не понимая, откуда она взялась. Потом спрыгнул на пол и улегся поодаль, виновато постукивая хвостом.

Дайнека даже не посмотрела в его сторону. Десять лет она ждала этого мгновенья. И оно пришло, когда уже не оставалось надежды, когда совсем поверилось, что мамы у нее больше нет. Повзрослев, она научилась с этим мириться.

До дня рождения оставалось еще две недели, и тот факт, что открытку доставили раньше времени, растревожил Дайнеку.

Предчувствие подтвердилось: с мамой стряслась беда. Еще не дочитав до конца, Дайнека поняла, что по-прежнему любит ее и прощает все: измену, долгие годы молчания, их с отцом бегство в Москву. Прощает все[1]

Ей припомнился тот день рождения, когда рано утром, перед работой, мама поздравила ее в последний раз, и девочка повернулась на другой бок и заснула, обнимая подаренную куклу.

«Проспала свое счастье…»

С этой болью невозможно было смириться. Потом ее поздравлял только отец, и в такие минуты они особенно остро ощущали свое сиротство. Дайнека не любила свои дни рождения.

Дочитав открытку, она позвонила отцу.

Вячеслав Алексеевич приехал немедленно. Не сразу поверив, что мама действительно дала о себе знать, долго перечитывал слова на открытке, потом быстро спросил:

– Есть закурить? – и при этом он рассеянно похлопал себя по карману.

Дайнеке стало не по себе, она знала, что отец не курит, и все же принесла ему сигарету и зажигалку. Отчаянно затянувшись, он выдохнул вместе с дымом:

– Кто-то должен ехать. Лучше, если ты.

Дайнека молча кивнула. Он тут же засомневался:

– Хотя как же твоя практика…

– Разберусь.

Возможность увидеть маму была важнее всего.

– Значит, едешь?

– Папа… – укоризненно прошептала Дайнека.

– Прости. Собирайся, а я – за билетом.

Дверь захлопнулась, и Дайнека осталась одна. Бесцельно прошлась по комнатам. На кухне увидела Тишотку, смирно сидящего возле своей миски.

– О тебе-то я и забыла…

Дайнека отрезала кусок колбасы. Схватив угощенье, Тишотка выбежал в прихожую и расположился на коврике. Он понял: сегодня можно делать все, что захочешь, и не услышать ни слова упрека. Такая жизнь ему была определенно по вкусу.

Вернувшись в гостиную, Дайнека посмотрела в окно: небо затянули свинцово-черные тучи. Крупные тяжелые капли ударили по карнизу. Удары становились все чаще, спустя мгновение это был уже ливень.

Девушка отыскала спортивную сумку. Собрала вещи, поставила сумку у двери, потом легла в кровать и закуталась в одеяло.

Под шум дождя она постепенно успокоилась и не заметила, как уснула.

– Что, действительно уезжаешь? Но ты же мне не заплатила! Посмотри, как изуродована моя машина! – мужчина был в ярости.

Дайнека не видела лица, но знала, что это новый знакомый по имени Виктор.

– Я пыталась, вы же сами не захотели… – оправдывалась она.

– И слышать ничего не хочу! Ты мне за все заплатишь… За все-е-о-о… – затянул он зловеще, и его голос пронзительно зазвенел, превращаясь в телефонный звонок.

Не отрывая головы от подушки, Дайнека взяла трубку:

– Слушаю…

– Плохи наши дела, – это был отец.

– Плохи… – повторила она, засыпая.

– Погода нелетная, задержки рейсов, и, говорят, это надолго. Остается поезд, но это почти три дня пути… Что будем делать, самолет или поезд?

– Конечно, поезд! – уверенно проговорила мама, появившись из темноты. – Что, по-вашему, лучше – четыре часа страха или три дня удовольствия?

Мама любила ездить поездом и часто повторяла эту фразу.

– Три дня удовольствия… – эхом отозвалась Дайнека. Ей было жаль, что это всего лишь сон и мамино лицо снова растаяло в темноте.

– Значит, поезд, – подытожил отец.

Наступила тишина, Дайнека спала, и только дождь шумел за окном.

* * *

Старый пекинес Теодоро тяжело поднялся с травы и пошел к лестнице, ведущей на веранду. Ему с трудом удалось поставить передние лапы на нижнюю ступеньку. После передышки задняя лапа сделала неприлично короткий взмах, тщетно пытаясь воссоединиться с двумя передними, но возвратилась туда, где была.

Ни одна из последующих попыток не удалась. Выбившись из сил, Теодоро сел. Сзади он был похож на маленький замшелый пенек.

Его хозяин, Вадим Николаевич Рак, с грустью смотрел на постаревшего пса. Он давно наблюдал за его попытками, сидя в тени деревьев в компании своего давнего знакомого Семена Крестовского.

Поднявшись с плетеного кресла, Вадим Николаевич подхватил Теодоро и перенес на веранду. Пес улегся на деревянный пол и закрыл глаза. Его нимало не беспокоило, что он перегородил путь в гостиную. Знал – его никто не потревожит.

Вадим Николаевич вернулся к собеседнику и грустно кивнул в сторону Теодоро.

– Старый стал…

– Усыпить – и дело с концом… – отозвался Крестовский и осекся, увидев, как переменился в лице хозяин.

Поймав на себе взгляд Вадима Николаевича, он непроизвольно поежился.

«Ласковый Потрошитель…» – Крестовский вспомнил прозвище, данное Раку в годы их совместной работы в органах, где он служил под началом Вадима Николаевича. В какой-то момент их пути разошлись, но ожидание иерархической зависимости перешло на дальнейшие отношения. Рак занимал ответственный пост в Думе. Он и теперь был похож на военного: статный пятидесятилетний красавец с решительными движениями и хорошей осанкой.

В Крестовском, напротив, никак не угадывалась военная выправка: он был некрасив, сутул, лысоват. Словом, выглядел штатским. К тому же был хорошо известен как человек, принадлежащий к мутным полукриминальным кругам.

Их разделял столик, покрытый белой скатертью, поверх которой лежала еще одна, цвета ванили. Кроме чайных приборов на нем стояла тарелка с бутербродами и чистая пепельница. Никто из них не курил.

– Усыпить, говоришь?.. – выдерживая паузу, Рак изучающе смотрел на Крестовского, отчего тот заерзал в кресле и, потянувшись за бутербродом, автоматически сунул его в рот. – Не мо-гу! – с расстановкой проговорил хозяин дома и вдруг усмехнулся. – Я и забыл, как радикально ты решаешь вопросы.

– Простые решения всегда целесообразней.

– Не меня-я-я-е-ешься, – протянул Вадим Николаевич. – Целесообразней… Какое неуютное слово! – Он поморщился и, сделав глоток чаю, продолжил. – Моя первая жена всегда так говорила, собираясь посадить меня на диету. И что же? – он между делом перекрестился. – Ее с нами нет. Я снова женат. А вот Теодоро, как и прежде, со мной. И знаешь почему? – Рак издевательски тянул время. – Потому что он никогда не говорит, что для меня целесообразней. Он молчит. И правильно делает.

вернуться

1

Читайте об этом в романе А. Князевой «Сейф за картиной Коровина», издательство «ЭКСМО».

2
{"b":"221819","o":1}