ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Как только я подкатил «Кадиллак» к стеклянной двери аэропорта, появился Кольб. В руке он держал портфель из свиной кожи. Он сел ко мне в машину, и я тронулся с места. Теперь портфель лежал между нами. Его металлическая цепочка была порвана, а на ее звеньях были следы крови.

— Вы можете высадить меня на Курфюрстендамм, — сказал Кольб, вытирая руки грязным носовым платком, — они тоже были слегка запачканы кровью. — Вам ведь все равно ехать через Курфюрстендамм, раз вы направляетесь в сторону автобана, а мне как раз надо в собес.

— Куда?

— Да в собес, получить пособие.

— Не слишком ли сейчас рано?

— Ничего, так я буду в очереди первым. Ждать я привык. Обычно я читаю газету. А как вы относитесь к этому Хрущеву, приятель?

Так, за разговором, я довез его почти до конца длинной улицы Курфюрстендамм. Здесь он со мной распрощался:

— Вы доставили мне удовольствие, Хольден. Мне очень приятно, что я обслужил вас без сучка без задоринки. Постарайтесь как можно быстрее выехать из города. А потом уже можете ехать не торопясь.

— Никаких проблем.

— Передайте привет господину Бруммеру. Я всегда к его услугам.

— Обязательно передам.

— А скажите… — его заинтересованный взгляд остановился на пакете со сластями, все еще лежащем в салоне, — в пакете ведь шоколад, верно?

— Верно.

— А что вы будете с ним делать?

— Ничего.

— Вы не отдадите его мне? У меня двое мальчишек. Они просто помешаны на шоколаде. Полагаю, что господин Бруммер не будет возражать.

— Конечно нет, — сказал я, и он взял из салона пакет. Какое-то время я его еще видел в зеркале заднего вида. Он стоял с пакетом у кромки дороги и выглядел очень довольным.

Я постарался как можно быстрее выбраться из Берлина. На границе между зонами по-прежнему все было тихо. Контроль прошел без неожиданностей. Я доехал до заброшенной стоянки в районе Брюкка, остановился и достал лежащий под моим креслом портфель.

В то утро на стоянке было еще тихо. Вдали паслись коровы. Я обратил внимание на ветряную мельницу с медленно вращающимися крыльями.

Открыв дверцу машины, я высунул ноги наружу. В портфеле я обнаружил фотографии и документы, а также письма и фотокопии документов с подписями нотариусов. Я просмотрел фотографии, прочитал все письма и все документы, в том числе и фотокопии.

Медленно всходило солнце, и становилось теплее. Время от времени мимо меня проезжали автомобили. Коровы, наклонив головы к земле, поедали траву.

Прочитав все документы и просмотрев все фотографии, я спрятал их в портфель и, опять засунув его под сиденье, поехал дальше. Солнце находилось слева от меня. Я включил радио. Радиостанция «Дойчландзендер» передавала утренний концерт. Мне вспомнились слова Бруммера: «Тот, кто владеет этой папкой, — самый могущественный человек в городе, а может быть, и во всей стране». Я не знал, насколько могуществен был самый могущественный человек в городе и во всей стране. Однако папка, о которой говорил Юлиус Бруммер, теперь находилась под моим сиденьем. Портфель слегка скользил вправо-влево, позвякивая металлической цепью. Все это время я думал о своей матери…

Самым любимым днем моей матери всегда была суббота, а самое любимое время — полдень. У нас была бедная семья, было много долгов. Но раз в неделю на лице у матери появлялось радостное выражение, и она говорила: «Роберт, дорогой, наконец-то мы можем быть спокойны, хотя бы до утра понедельника! В это время не может прийти судебный исполнитель, ни сегодня после обеда, ни завтра никто не сможет отключить ток. Вот почему суббота для меня самый прекрасный день недели!» Я спрашивал: «А почему не воскресенье, мама?» Она отвечала: «В воскресенье, дорогуша, я опять думаю о наступающем понедельнике. А в субботу впереди еще целый день!»

Эта логика с детства так запечатлелась в моем мозгу, что я сохранил ее на всю жизнь. Она была всегда со мной. Это объясняется еще и тем, что я всю жизнь боялся — пусть уже и не представителя службы газоснабжения, снимающего показания газового счетчика, и не электрика, занимавшегося примерно тем же. Но, повзрослев, я стал бояться черных сил, и если, скажем, я уже не боялся долгов, то стал бояться людей, так как люди могли сделать, и делали, зло.

23 августа 1956 года, когда Юлиус Бруммер ехал на своем «Кадиллаке» через советскую зону оккупации Германии в сторону Запада, тоже была суббота, и я, проезжая скудный ландшафт земли Бранденбург — кратчайший маршрут до западного КПП Хельмштедт, — все время думал о своей матери.

Солнце поднималось все выше и выше; тени от кривых сосен на грязно-желтом песке становились короче, а я думал о том, что это было особенное воскресенье — такое воскресенье, после которого просто не стало понедельников. Да, нет, это означало другое — конец всех понедельников и страха перед ними.

Я не знаю, знакомо ли вам ощущение власти. До 23 августа 1956 года я никогда в жизни не обладал какой-либо значимой властью. И никто из всех, кого я знал, не был могущественным. Именно поэтому я постоянно пытался представить себе, что ощущают люди, облеченные властью, например крупные дельцы шоу-бизнеса, миллионеры и крупные военачальники.

Власть, которой я отныне обладал, не была в прямом смысле этого слова моей властью, но все же я был полон решимости получить от нее сполна — правда, действуя тихо и незаметно. Я мог бы при необходимости обойтись и без Юлиуса Бруммера, но ему уже никак не обойтись без меня. Можно было предположить, что он сноб и не захотел бы делиться своими тайнами со своим шофером. Но он не производил такого впечатления. Он произвел впечатление вполне демократичного человека.

Нет, не думаю, что вам знакомо это чувство — ощущение власти в своих руках, уважаемый господин Кельман, комиссар криминальной полиции города Баден-Баден, для которого, собственно говоря, я все это и пишу. Не действительная власть. Не настоящая власть, а власть такого рода, которая 23 августа прошлого года покоилась в виде документов и фотографий под моим сиденьем. Это ошеломляющее ощущение, господин комиссар. Я уверен, что вы такого никогда не испытывали, точно так же, как и моя бедная мать, о которой я думал тогда, 23 августа, проезжая Магдебург, Айхенбарлебен и КПП Хельмштедт между оккупационными зонами, о которой я думал по пути на Запад в тогдашний субботний полдень, который так любила моя мама…

Часть II

1

Порыв ветра взвил юбку Нины Бруммер в тот момент, когда она выходила из такси, и я увидел красивые ноги. Ее белокурые волосы разлохматились. От слабости она откинулась назад и прислонилась к борту машины. Водитель выскочил из такси и поддержал ее. Потом он достал из багажника вещи Нины: канадскую шубку из натуральной норки и маленький черный саквояж для драгоценностей. Больше ничего не было. Шофер понес вещи в стеклянный вестибюль аэропорта «Дюссельдорф-Лохаузен».

Неуверенной походкой Нина последовала за ним. Порывы ветра едва не сбивали ее с ног. На ней был узкий черно-белый костюм, высокие черные ботинки и черные перчатки. На бледном лице бросались в глаза ярко накрашенные губы.

Я припарковал «Кадиллак» чуть поодаль от входа в вестибюль. Я был уверен, что ждать Нину мне придется гораздо дольше, но она приехала уже через пятнадцать минут.

Часы показывали 18.35. Было 27 августа 1956 года. Я вернулся из Берлина четыре дня назад. За это время произошло много разных событий. На голове у меня была толстая повязка. Под левым глазом все еще стоял здоровенный синяк, а грудь болела так, как это бывает после операции. Много событий произошло в эти четыре дня, я еще вкратце расскажу об этом.

Нина Бруммер исчезла в здании аэропорта. Я вышел из машины и последовал за ней. Порывы ветра с каждой минутой становились все сильнее. Скрываясь за черными разрозненными тучами, напоминающими горную гряду, садилось солнце. Небо окрасилось сернисто-желтым, медно-зеленым, фиолетовым и ярко-красным цветом. Под порывами ветра дребезжали придорожные щиты, обрывки газет облепили мне ноги. В воздухе вихрем носилась пыль. Я прихрамывал — нога еще болела от полученных ударов.

21
{"b":"221843","o":1}