ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Да.

— Это мой самый любимый актер. А еще этот, с длинным носом. Кажется, Фернандель. У вас все еще болит голова?

— Уже не болит. Вы сможете завтра утром съездить со мной к вашему племяннику?

— Конечно. Вам нужно забрать ключ?

— Да. В семь? Или это слишком рано? Мне предстоит дальняя дорога.

— Нормально, — ответила она. — Поедем в семь. Сегодня мы все будем спать спокойно. Мы ведь поставили решетки на все окна.

И действительно, я спал глубоко и без всяких снов. Утром я выехал из гаража на белом «Мерседесе», и мы с Милой отправились в путь. Небо было темно-синим, ветра не было вообще. На улице еще ощущалась ночная прохлада. Воды Рейна блестели под солнечными лучами. Между нами улеглась старая собака.

— Это мой единственный родственник, оставшийся в живых, — рассказывала Мила. — Он сын моей сестры. Мальчик — о боже, я все еще называю его мальчиком, хотя ему уже двадцать восемь лет, — так вот, мальчик вам очень понравится, господин Хольден. Он работает репортером.

— Вот как!

— Да, в редакции местной газетки. Он пишет статьи «По сообщению полиции», а также о всяких самоубийствах и вообще обо всех происшествиях. В его квартире установлен специальный радиоприемник, правда, я ничего в этом не понимаю, ведь я глупая баба, но он тут же узнает, обо всем что происходит в Дюссельдорфе, и на своем «Фольксвагене» сразу же едет на место происшествия, все фотографирует и пишет об этом в свою газету. Вот наш дом, номер четырнадцать.

Я остановился перед домом-новостройкой. На улице не было ни души. Сквозь листву деревьев падали косые солнечные лучи. Мила вышла из машины:

— Пождите здесь минуточку. Он сейчас спустится вниз — так он мне сказал.

Я наблюдал за ней, пока она, тяжело ступая, добралась до подъезда и позвонила в дверь. На шестом этаже отворилось окно. Она крикнула своим дрожащим старческим голосом:

— Бутцель!

— Уже иду, — ответил какой-то мужчина.

Мила в сопровождении старой собаки пошла обратно. Около машины она остановилась:

— Он сейчас придет, господин Хольден.

— Как его зовут?

Она откашлялась и сказала:

— Петер Ромберг. Но мы его всегда называли Бутцелем. — Она произнесла долгое «у-у». — Сколько я себя помню, его звали только Бутцелем.

Вскоре из подъезда вышел репортер местной газеты Петер Ромберг — и тотчас же ворвался в мою жизнь. С этого момента и поныне все в ней стало для меня неотвратимо — все, что происходило и что еще произойдет. Ранним утром 28 августа Юлиус Мария Бруммер уже проиграл свою жизнь. Но тогда об этом еще никто и не догадывался.

11

Петер Ромберг был худ и застенчив. Он носил роговые очки. У него были рыжеватые волосы, похожие на щетину, и усеянное веснушками лицо с большим носом. Он улыбался. Когда бы я ни встретил Петера Ромберга, он всегда улыбался. Это потом он перестал улыбаться.

В серых фланелевых брюках и открытой серой рубашке, он подошел к машине и поцеловал Милу в щеку:

— Извини, я тебя не сразу узнал!

— Ничего, Бутцель. Это господин Хольден.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответил он и протянул мне руку. — У меня близорукость. Пять диоптрий слева и шесть справа. Слеп как сова. — У него были неровные зубы, но улыбка ему шла. — Слава богу, что, когда мне исполнилось двадцать, зрение стабилизировалось.

Мила хихикнула:

— Бутцель, рассказать ему об этом?

— Рассказать о чем? — спросил я.

— Ему всего двадцать восемь, а он уже женат. У него есть маленький ребенок.

— Не может быть! — Я очень удивился и спросил: — А сколько ребенку лет?

— Шесть, и ее зовут Микки.

— Рано вы начали, господин Ромберг!

— Он хороший парень, господин Хольден. И у него очень приятная жена! Если он будет заигрывать с другими, то получит от меня! Я его отколочу скалкой!

— Мила! — сказал он смущенно.

— Ах, господин Хольден, вам непременно надо познакомиться с его женой Карлой и его ребенком. От Микки я просто без ума…

— Мне очень приятно с вами познакомиться, господин Ромберг!

— Мне тоже, — он улыбнулся. — Вот ключ.

Я положил ключ в карман.

— Знаете, — просто сказал он, — сначала я думал, что господин Бруммер просто спекулянт. Но на всем белом свете есть только один человек, которому я доверяю, — это Мила. А Мила вот уже в течение многих лет говорит, что господин Бруммер самый лучший и самый порядочный человек на свете!

— И она права, — ответил я.

— Вы должны обязательно как-нибудь навестить нас, господин Хольден.

— С удовольствием, господин Ромберг!

— У нас пока нет приличных ковров, и мебель для кухни мы одолжили у знакомых. Возможно, моя жена будет стесняться, вы ведь знаете, каковы женщины, но я полагаю, что квартира сейчас выглядит хорошо, правда, Мила?

— Просто великолепно, мой дорогой!

— Я покажу вам фотографии.

— Хотя он и мой племянник, но я могу с чистой совестью утверждать, что у него просто великолепные фотографии!

— Знаете ли, господин Хольден, всеми этими кровавыми преступлениями и полицейской тематикой я занимаюсь только потому, что нам надо на что-то жить. Когда я стану независимым, я буду заниматься чем-нибудь более интересным.

— А что вас интересует, господин Ромберг?

— Животные!

— Вы хотите фотографировать животных?

— И писать о них! — Он опять улыбнулся. — Я считаю, что животные гораздо интереснее людей!

— Вам надо посмотреть его фотографии, господин Хольден, — сказала Мила. — Самые прекрасные из всех, что я видела в жизни, — это снимки пеликанов! Когда-нибудь, благодаря своим снимкам, мой Бутцель станет очень известным! О боже, у меня опять началась икота!

12

Юлиус Мария Бруммер доверил защищать себя адвокату по имени Цорн. Тем утром этот низкорослый человечек с огромной головой ученого поехал со мной в Брауншвейг. Когда доктор Хильмар Цорн уставал или волновался, с его глазами что-то происходило. Зрачки вылезали из своих границ, и казалось, что он косит. К тому же доктор вдруг становился косноязычным и испытывал неодолимое желание оттягивать пальцем воротник своей рубашки. Всегда, даже в теплую погоду, он носил жилетки яркой расцветки, однотонные или в клетку.

Тем утром он заставил меня вначале полчаса покружить на малой скорости по тихим улочкам городского района Рунгсфельд. И лишь когда убедился, что у нас на хвосте никого нет, приказал ехать к автобану.

— Что бы мы ни предпринимали, — сказал он, — мы должны быть абсолютно уверены в нашей безопасности. Лишь при этих условиях мы можем надеяться на успех.

Он произнес это очень серьезно, и, если его не знать, можно было бы предположить, что он собирается по образу и подобию крестоносцев защищать западную культуру от варваров из далеких степей. Позже я понял, что в этой серьезности и заключалась его главная сила. Она действовала на людей безошибочно. Человек, которого защищал Цорн, представал безвинной жертвой, подверженной несправедливым гонениям.

Все полосы автобана в обоих направлениях были буквально забиты машинами. Соблюдая минимальную дистанцию, они мчались на юг и на север. Все ехали с одинаковой скоростью — сто километров в час, об обгоне не могло быть и речи.

В тот день стояла страшная жара. Но при закрытых окнах в салоне было прохладно. Поток машин на автобане нигде не прерывался. На раскаленном бетоне слышно было лишь шуршание шин. С 8.00 до 11.30 доктор Цорн неподвижно сидел рядом со мной. На нем был серый однобортный костюм, белая рубашка с серебристым галстуком и красная жилетка с семью серебряными пуговицами, из которых он не расстегнул ни одной. На своей рубашке я закатал рукава и расстегнул воротник. Когда часы в машине показали ровно 11.30, Цорн заговорил.

— Вы потеете? — спросил он.

Я кивнул.

— Посмотрите на меня, — сказал он. — Разве я вспотел? Ничуточки. А почему? Да потому, что я не хочу потеть. Все дело в желании. А будь я без жилетки, обязательно бы потел. А почему? Жилетка помогает держать осанку. А осанка — это все. Господин Хольден, для нас наступают тяжелые времена, — заявил он без всякого перехода.

28
{"b":"221843","o":1}