ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Что тут скажешь?

Все точно так. Нечем крыть. Ясен перец: лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным.

Теперь ставим мысленный эксперимент. Берем гуманиста и непримиримого борца с крепостничеством Герцена с его безупречной кармой и сажаем в предвоенный Кремль генсеком. Редкий шанс, ваше благородие! Покажите дурням, как на самом деле надо!

Братская, да не нам, Польша спит и видит вернуть литовские и украинские земли аж до Черного моря. И в двадцатых. И уже тридцатые на дворе, уже Гитлер схарчил Чехословакию и навис над всей окрестной Европой, а в Варшаве, отъев из-под его стола несколько чешских крошек, по-прежнему грезят о том, чтобы слабым манием руки аннулировать три века истории Европы и вернуться к сладостному бардаку (то бишь «золотой вольности») «од можа до можа».

Мощнейшие европейские державы, Англия и Франция, то так, то этак планируют бомбардировки Баку и захват Закавказья. И в двадцатых. И уже тридцатые на дворе, уже Гитлер напал на Польшу, а они по-прежнему все норовят с аэродромов подмандатного Ближнего Востока развалить крупные города Кавказа и присоединить юг СССР к…

Нет, не к свободной Европе, как некоторые, наверное, с надеждой подумали. Всего лишь к тем же подмандатным территориям.

Про Японию и русский Дальний Восток уж и говорить нечего.

И уж совсем не стоит говорить банальности про самого Гитлера, который еще в двадцатых с открытым сердцем заверил мировую общественность, что за любезное лебенсраум он кому угодно моргалы выдавит, а уж славянским недочеловекам — и вовсе с чувством глубокого удовлетворения.

Меж тем заводы, какие при царе и сумели выстроить наперекор хапугам в эполетах — в руинах. Оружие делать не на чем. И не из чего. Даже сырья и то нет. То есть, оно есть, но шут знает где. Где-где? В Караганде! В мерзлоте! Там, где еще нет Норильска, там, где еще по сути нет даже Магадана. Ничего нет, на сотни километров — снега, вот и все достояние республики.

Как заманить на работу туда, в белую пустыню, в ледяное безмолвие, хорошей зарплатой, собственным коттеджем в саду, бассейнами с подогретой водой, развитой сетью дорог? Чтобы никель, молибден и хром наконец-то добывали Родине «сытые, здоровые, хорошо образованные и довольные жизнью люди», которые, кто же спорит, «работают куда лучше и результативнее, чем Павки Корчагины и тем более зэки»?

И при том каждый год — на вес золота. Вот-вот нападут не те, так эти. Вот-вот пройдут огнем и мечом, вот-вот полетят на давно расчисленные цели бомбовозы богатых и сытых, которые работают лучше. Вот-вот повалят осколочные, фугасные, зажигательные и химические на то белобрысые, то чернявые, а то и вовсе рыжие головы ни в чем не повинных советских детей, которых только-только удалось перелопатить (чего ныне отчего-то никак не удается) из прокуренных криминальных беспризорников в чистеньких, в самую меру озорных пионеров.

Что же делает, наглядевшись из Кремля на это безобразие, умный, благородный, добрый генсек Герцен?

Отчего-то мнится, что в ужасе стаскивает через голову известный целому свету генсеков френч и всей душой, равно как и всем телом, бежит по своему обыкновению в Англию.

Чистые руки, незапятнанная совесть. Пусть кто хочет с этими кошмарами разбирается. А я его потом отделаю со всем темпераментом интеллигента, обладающего прекрасным слогом и немалым состоянием. Уж из Лондона-то мне точно видно, что внешнего мира с его внешними вызовами у Кремля нет, и все выкрутасы тамошних людоедов не имеют никаких разумных объяснений. Просто шалые прихоти дорвавшихся до власти изуверов…

Когда проблема состоит в том, чтобы хоть на одну слезинку уменьшить море слез, которые так или иначе все равно будут пролиты, это не вдохновляет. Мелко как-то. Лучше так или иначе вовсе не иметь к тому отношения. Вот поговорить о том, что ни единой слезинки не должно быть пролито даже ради полной мировой гармонии — это да, это по нашему. По-похмельному. Нет большего счастья, как после недельного запоя проснуться и с трясущимися руками, с зенками, как у мороженой рыбы, заречься: больше ни-ни! Ни единой!

Слезинки.

И действительно — ни-ни. Ни единой. До следующего запоя.

Эта жуткая, безысходная квадратура круга вставала перед Россией всякий раз, когда обстановкой в окружающем мире от нее требовался очередной рывок в бесконечном догоняющем развитии. И всякое объективно необходимое перенапряжение приводило к очередному усилению гнета и одновременно — к очередной возгонке похмельного гуманизма быстроногой интеллигенции.

Откуда же это проклятие — нескончаемые судороги догоняющего развития, историческая эпилепсия? Говорят, эпилепсия — болезнь гениев, но что-то уж слишком больно, ей-ей… Может, ну ее, такую гениальность?

Тут по ходу пора для полной ясности ответить на очень простой вопрос: а достойна ли существования страна, в которой время от времени обязательно надо вот так? Может, ну ее? Пора бы уже ей… того?

Но если вот так сунуться к самому дну, к самому корню носом, становится очевидно: простые вопросы имеют очень простые ответы.

Для кого эта страна — своя, для того — достойна.

А для кого она «эта страна» — тем, конечно, легче.

Для кого она не своя, у тех доброта такая: как бы это ее наконец развалить — и тогда на лоскутках все улучшится и очеловечится.

А для кого своя, у тех совершенно иная: как бы это ее наконец улучшить и очеловечить — и при том не развалить.

Компромисс этих двух элементарных позиций, как видно, невозможен. Так что вспомним оптимизм незабвенного товарища Сухова и повторим мало-мальски стройным хором: лучше, конечно, помучиться. Остальные — с вещами на выход.

На свободу! С чистой совестью! Из российского ада, из тюрьмы народов!

Что, опять что-то не так?

Ах, вещей слишком много, ни на личную яхту не помещаются, ни даже на специально зафрахтованный круизный лайнер?

Ну, тогда я не знаю… Насчет конфискации как? Устроит?

Ладно, с этим все. Думаем дальше.

И тут уже уместно перейти к следующим вопросам, которые ставит Александр Мелихов. Что было причиной недостаточной подготовленности «эмансипации» крестьян, приведшей в конечном счете к Октябрьской катастрофе? А заодно и — наблюдается ли здесь сходство с нашей перестройкой? Можно ли было осуществить ее с меньшими потерями и большими достижениями?

Что теперь сетовать о том, что когда в Европе уже Карл Великий во главе прекрасно организованного панцирного воинства, не побоюсь даже назвать вещи своими именами — благородного рыцарства, жег живьем полабских славян и гнал их от родной славянской Эльбы далеко на восток, на самом востоке этом кривичи с вятичами разве что грубо оструганными дрынами друг друга могли урезонивать. Дело давнее. И неотменяемое. Давайте на это вовсе не обращать внимания; два-три века разрыва в техническом и военном развитии — подумаешь, разве в войне счастье? Просто надо, что бы ни случалось, быть добросердечнее и толерантнее. Это ведь только у свихнувшихся от своей жизненной бесполезности генералов одна война на уме. А что нам скажет гуманист, когда приходит противник, военной сноровкой и оснасткой обогнавший его народ на три века? Только одно: не надо вообще сопротивляться, надо лечь, растопыриться пошире и приобщиться к передовой культуре. Добросердечнее и толерантнее, поняли? А кто не лег — фу, дикарь!

А ведь не ложились. Били их — их же оружием. И отбивались. И снова догоняли по всем боевым статьям, когда кому-то опять не давало покою восточное лебенсраум. И конца-краю этому не было. «Славно ж вы, Ваше Величество, отблагодарили своих учителей!» — сказал после Полтавской баталии фельдмаршал Реншильд Петру. Сохранись в людях побольше хотя бы уж формального благородства, то же самое мог бы сказать и Кейтель Жукову Девятого мая сорок пятого. И еще много кто много кому, с Ивана Третьего, пожалуй, начиная.

И чуть ли не с каждой победой над внешним вторжением мы жили все хуже и хуже, гаже и гаже. И бунтовали все чаще и чаще.

Загадка?

51
{"b":"221872","o":1}