ЛитМир - Электронная Библиотека

Она прервала свой рассказ, потому что корабль прибыл на место назначения. Работники Буёнгака, сошедшие с корабля, вытянувшись в линию, следуя вдоль береговой линии, шагали по песочному полю, раскинувшемуся у них под ногами. Харуко, стоя на песчанике, окруженном соснами, стряхивая из обуви песок, глядя на свои ноги, пошутила: «Так вот значит, какие ноги позволили мне стать такой, какой я являюсь сегодня».

Сморщенная роза, растущая вдали на дамбе волнолома, колыхаясь на ветру, казалось, вот-вот сбросит бутоны. Красивый золотистый песок на морском берегу, где набежавшая волна, играя, тихо убегала назад, раскинулся на несколько километров, словно поле из бесчисленного множества прозрачных стеклянных крупинок. Не пройдя даже половины расстояния, Харуко вернулась обратно и остановилась напротив горы Манчжубон, внушительно возвышавшейся над поверхностью моря.

— Когда я полностью концентрировалась на чайной церемонии, — продолжила она рассказ, — временами мне снился сон, в котором я взбиралась на высокую гору, как вон та гора Манчжунбо. Иногда сон повторялся два дня подряд. Странно, но во сне, несмотря на то, что мои руки и ноги потрескались, я постоянно возвращалась на первоначальное место. Человек, пробовавший шагать на месте, наверное, знает неприятное чувство, связанное с этим. Во сне мне надо было идти вперед, вырвавшись от растянувшейся очереди любителей японской чайной церемонии, хватавших меня за плечо, но как бы долго я ни шла, я стояла на месте. В такие дни у меня по утрам высыхал рот, что-то леденяще холодное утомляло мое тело. Если бы вы знали, как мне хотелось в такие минуты съесть горячий, только что снятый с плиты, еще кипящий, булькающий пузырьками острый суп сончжи-хэчжангук[69], сваренный Табакне. Больше всего на свете я боялась увидеть, что в моем худеющем теле красный кочхучжан[70] превратится в невзрачную желтую жидкость. Я знала что то, что вырастило меня и сделало такой, — сила горького кочхучжан.

7

Однажды один мужчина, смущаясь, пришел в компании друзей в Буёнгак. Все они уже были изрядно пьяны. Когда их обступили кисэны, желая заполучить их себе, то он, не зная, куда себя девать, промямлил, что должен идти домой, и стал незаметно толкать рукой в бок своего друга. Его друг, безжалостно оттолкнув руку, обернулся и его сторону и, свирепо вращая глазами и шипя, сказал:

— Эй, приятель, у меня тоже есть семья, о которой я должен заботиться. Раз пришел сюда, хватит ломаться. Не веди себя так, будто ты один дорожишь семьей.

Таща его под руку, под причитания, что ему надо идти домой, он вошел в комнату и громко, с оттенком бравады, крикнул:

— Эй, слушайте меня! Сегодня рядом с моим другом Чжун Гу сядет самая красивая девушка. Возражений нет? Ну, раз так, то давайте, — тут он громко захохотал, — пользуясь этим случаем, просветим моего друга, который не знает никого, кроме своей жены.

Человек, которого звали Чжун Гу, был одет в белую сорочку, у которой внутренняя часть воротника выцвела оттого, что ее постоянно чистили зубной щеткой. Он сильно отличался от мужчин, бывавших до этого в кибане: у него не было показной бравады. Видно поэтому, когда он, краснея и смущаясь, вошел и сел на пол, он не выглядел занудой.

— Ой? Что же находится там внутри? — вдруг раздался игривый женский голос.

Кисэн, сидевшая рядом с ним, бесцеремонно вытащила бумажную сумку, которую он аккуратно оставил позади себя, и положила на большой обеденный стол. Затем она быстро вытащила из нее черный полиэтиленовый пакет. Он собрался отобрать пакет, но она, не желая отдавать, передала его через стол другой кисэн. Когда та быстро раскрыла его, то там, неожиданно для всех, оказался обычный цветочный горшок, в котором цвел крошечный фиолетовый цветок. Такой горшок с цветком можно было купить на любом рынке примерно за 4000 вон. До сих пор в кибане не было мужчины, который приходил сюда с купленными цветами в дешевом цветочном горшке. Обычно мужчины таскали вещи с душком обыденности в бары или рестораны, но когда приходили в кибан, ничего с собой не приносили, за исключением, может быть, каких-нибудь канцелярских товаров, по которым было видно их социальное положение.

«Вот это да!» — хором выдохнули мужчины, а кисэны, хором воскликнув «Ах!», онемели. «Ты что, не боишься, что люди скажут, что ты — подкаблучник», — придя в себя от удивления, друзья начали насмехаться над ним, на что он невнятно пробурчал, что, мол, такие цветы любит его жена.

Кисэны же, в отличие от мужчин, словно сговорившись, молчали. Это было очень странно, не слышно было даже их дыхания. В тот момент, когда из черного полиэтиленового пакета показался крошечный цветок, похожий на травинку, он выглядел еще более трогательно. У всех кисэн защипало в глазах от картины, которую он им показал, — сцены, где жена ждет своего мужа, расстелив скатерть, на которой были вышиты узоры, похожие на этот цветок. Вероятно, она и сейчас ждала его на ужин, сидя за столиком, на котором были расставлены вкусные и сытные сундубу-цигэ, кодыно-гуи и кхонамуль-мучим[71]. Женщина, которая, в отличие от них, жила, довольствуясь тем, что с самого начала дала ей судьба, не мечтая о счастье, что снилось ей во снах. Она, скорее всего, не уродливая женщина, но и не красавица. Она поставит на подоконник этот цветочный горшок и каждый раз, когда подойдет к нему, будет его чистить. Очевидно, что эта женщина, у которой, возможно, растрескались пятки, почувствует себя счастливой, получив в подарок вещь стоимостью в 4000 вон, и до тех пор, пока цветок не пойдет «спать», будет счастливо улыбаться. Кисэны, в отличие от мужчин, не говорят, что 4000 вон — смешные деньги. Конечно, в другой раз такая сумма показалась бы им смешной, но в отношении этого человека, неизвестно почему, они не смели сказать, что она смешная. То ли внутренняя часть воротника, выцветшая до белого цвета, то ли его смущение подействовало на них, но их лица стали такими красными, что им можно было больше не наливать спиртного. Когда по старой корейской традиции рюмка с сочжу пошла по кругу, и вечеринка была в разгаре, одна из кисэн послала ему знак, подмигнув одним глазом.

— Я соблазню его, — шепнула она, наклонившись к другой кисэн.

Когда мужчины со словами: «Давайте выпьем!», чокались рюмками, та прошептала ей в ответ: «Нет, я. Я первая выбрала его».

Мисс Чжу, подслушавшая их разговор, на правах старшей кисэн холодно оборвала их: «Позвольте ему просто уйти! Я сказала, позвольте ему красиво уйти». После этого она грубым прокуренным голосом спросила: «Нет ли у кого сигареты?» Друг мужчины, глядя на нее пьяными глазами, протянул ей прикуренную сигарету. Она взяла и, затянувшись, медленно выпустила струю дыма. Было видно, что кисэны взволнованы. Благодаря цветочному горшку в бумажном пакете они увидели картину, которую не должны были видеть, — мечту, которую они не смели себе позволить.

Для них любовь была недостижимой роскошью. И хотя они знали, что в их судьбе ей не было места, иногда они фантазировали, как готовили бы еду для любимого, накрывали стол, штопали носки… Конечно, они знали о своей судьбе, ведь когда сидишь за столом с выпивкой, само собой понимаешь это. Они многое видели и выстрадали и прекрасно понимали, что никогда не смогут жить так, как жена этого человека. С одной стороны, они понимали мужчин, ведь если у тебя в поле каждый год цветут одинаковые цветы, то у тебя в душе постепенно исчезает желание заботиться о них. Но, с другой стороны, они знали, что кисэн, живущая, как Харуко, — такая же редкость, как горох, растущий в засуху. Они понимали, что лучше снова сесть за стол с выпивкой, чем стать женщиной, ткущей ткань рами, обвязав поясом вечно больную спину.

Однажды Табакне рассказала им, как она ткала ткань рами и, боясь, что искривится позвоночник, в возрасте пятнадцати лет убежала из деревни, которая находилась на острове. Она сказала, что самая страшная работа на свете — ткать рами, но, несмотря на это, добавила она, когда ткешь, из груди сама собой выходила песня. Когда прилагаешь отчаянные усилия, когда от слабости тело само собой наклоняется на бок, в какой-то момент откуда-то, словно вздох сожаления, появляется мелодия песни. Когда поешь, незаметно поднимается настроение, и благодаря песне можно было снова приняться за самую трудную работу в этом мире. Такой стойкой делает тебя песня за ткацким станком.

вернуться

69

Суп, известный еще со времен династии Чосон. Варится на свином или говяжьем костном мозге вместе с красным перцем, различными пряностями, свиной или говяжьей кровью и ростками фасоли. Снимает головную боль после похмелья.

вернуться

70

Паста из красного перца.

вернуться

71

Название популярных корейских блюд.

50
{"b":"221873","o":1}