ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Получалось, что Россия толком не знала: готовится ли к войне Япония? Но готовилась ли к войне сама Россия, или — нет?

Лично я мало сомневаюсь, что царизм — как нечто целостное, пусть и бестолковое, но национально окрашенное — к агрессивной войне действительно не готовился. Она могла принести России только вред.

А вот враги России эту нужную им войну готовили не один год и неплохо подготовили. Собственно, даже разнобой в донесениях был, возможно, не так уж и случаен.

Инертный полковник Ванновский был военным агентом с весны 1900 года по лето 1902-го. Затем его заменил Генерального штаба подполковник Владимир Константинович Самойлов. И вот донесения Самойлова были реалистичными, то есть — тревожными.

Впрочем, если Ванновский беспечно недооценивал японскую силу, то Самойлов ее серьезно переоценивал (это сказалось позднее, когда он в составе русской делегации на мирных переговорах поддерживал даже выплату контрибуции, потому что смотрел на наши перспективы слишком уж панически).

Русским посланником в Токио до начала 1903 года был Александр Петрович Извольский. За год до войны его сменил барон Розен, которого в 1899 году сменял тот же Извольский.

Год до войны — это год до войны. Как правило, страна, решившая начать войну, уже знает, что для нее этот год будет предвоенным. И роль дипломатического представителя страны — будущей жертвы агрессии — в предотвращении агрессии, в устранении политических условий для нее вряд ли может быть значительной.

Иначе обстоит дело в те годы, когда агрессия лишь замышляется, обдумывается, но еще не решена.

И как раз Извольский представлял Россию в Японии в самые решающие годы российско-японских отношений.

Как он мыслил и действовал тогда?

Сам он отвечал на этот вопрос так: «Я являлся решительным противником той «твердой» политики, которая была принята Россией по отношению к Японии и инспирировалась безответственной камарильей, имевшей большое влияние на императора... Я настойчиво рекомендовал принять примирительную позицию по отношению к Японии и заключить соглашение с этой страной по вопросам, касающимся Маньчжурии и Кореи. Мои усилия в этом направлении имели своим последствием приезд в Европу такого достойного государственного деятеля, как маркиз Ито, с целью способствовать сближению между Россией и Японией. Эта миссия, если бы она увенчалась успехом, была способна изменить весь ход событий и исключила бы возможность войны, но холодный прием, оказанный японским представителям в Петербурге, и медлительные ответы, которые давались им русским правительством, к несчастью, определили полный неуспех этого предприятия. Дальновидный представитель Японии счел необходимым поспешить с заключением англо-японского союза».

Что ж, возможно, Извольский и действительно ратовал за русско-японское сближение, но был он фигурой о-очень двойственной.

И даже в приведенном выше отрывке он кое-что переврал. Ито внешне встречали как раз горячо, другое дело, что с ответами действительно медлили... Да и не из-за одной медлительности русских сорвалось наше сближение с Японией.

Извольский подает себя, конечно, как горячего русского патриота и пишет: «Уверенный, что политика, принятая императором под влиянием Безобразова, адмирала Абазы и Алексеева, неизбежно должна была привести к войне, и, не желая быть простой игрушкой в этом деле, я попросил разрешения вернуться в Европу (послом в Копенгаген. — С.К.)».

Ну, во-первых, взялся за гуж непростого посланничества, так уж тяни до последнего, используй все возможности не допустить до войны, вредной для Отечества, а не сбегай со своего поста.

Патриоты так не поступают.

Во-вторых, что-то долго собирался уходить Александр Петрович... Хотел бы подчеркнуть свое отличное от «руководящего» мнение, так и ушел бы сразу после «холодного приема» Ито.

Атак...

Да и причины перемещения Извольского из Токио в Копенгаген были, весьма возможно, иными, чем те, о которых поведал нам Александр Петрович.

И вот почему...

Весной 1902 года в Афинах, где Розен после Токио был посланником, с Романом Романовичем без его вины (но по легкомыслию греческой королевы) произошел неприятный чисто протокольный казус, и он в знак недовольства покинул Грецию, передав управление русской миссией поверенному в делах.

Николай тогда на объяснительной Розена пометил: «Надо успокоить Розена». И наилучшим выходом было сочтено его возвращение в Токио.

А Извольский поехал в Копенгаген — хлопотать о будущей европейской антигерманской войне... А поспособствовала этому назначению мать Николая, вдовствующая императрица Мария Федоровна — урожденная принцесса Мария-Дагмара Датская, дочь короля Христиана IX.

Она Германию терпеть не могла, зато «с большой благожелательностью» относилась к Извольскому и его жене (урожденной Толь, дочери российского посланника в Копенгагене), выросшей на глазах у будущей императрицы.

К слову, Роман Романович Розен оказался в Токио на высоте в том смысле, что относительно сути происходившего не заблуждался...

Я приведу мнение о нем такого интересного мемуариста, как Юрий Яковлевич Соловьев, который оценивал Розена как одного из выдающихся, но непонятых при царском режиме дипломатов: «При его ясном и вполне реальном отношении к вопросам нашей внешней политики он неизменно видел дальше, чем ее петербургские руководители. Но, вероятно, именно поэтому с ним никогда не соглашались, а отдавали ему должное лишь тогда, когда было слишком поздно... Так, например, перед самой Русско-японской войной Розен телеграфировал из Токио, что, по его мнению, тот образ действий, который был принят Петербургом по отношению к Японии, неизбежно приведет к войне, а если так, то необходимо поспешно закончить укрепления Порт-Артура и увеличить наши военные силы в Маньчжурии». .

Это — Розен...

А вот ответ ему, принадлежащий перу правой руки министра иностранных дел Ламздорфа — директора Азиатского департамента Гартвига: «Не теряйте из виду, что Маньчжурия не входит в сферу Вашей компетенции».

Запомни, читатель, это имя — Гартвиг...

Мы к нему еще вернемся.

Розен был точен и патриотичен и в другом случае — перед Первой мировой войной. Будучи тогда членом Государственного совета, он в особой записке дальновидно предупреждал об опасностях нашего разрыва с Германией.

Выставлявший же себя в вопросе о русско-японском конфликте чуть ли не пацифистом, Извольский после Русско-японской войны сумел стать (точнее, его «сумели стать») во главе российского МИДа.

Академик Михаил Николаевич Покровский написал о нем так: «В мае 1906 года после отставки Ламздорфа, прямо с незначительного поста в Копенгагене, был назначен министром иностранных дел... Сдал Англии ряд существенных позиций русского империализма, не получив взамен ничего, кроме привилегии бороться вместе с нею против Германии».

Извольский действительно много поработал для втягивания России после «маньчжурской катастрофы» уже в авантюру Первой мировой войны на стороне Антанты. Еще в 1904 году он обсуждал перспективы этого «сердечного согласия» с английским королем Эдуардом VII, и именно он 31 августа 1907 года заключил то русско-английское соглашение, которое через англо-французское «сердечное» соглашение Россию к Антанте и привязало.

Закрепил он эти свои усилия позднее, уже на посту посла России в Париже... Недаром Жану Жоресу, убитому накануне Первой мировой войны французским шовинистом, приписывают показательные слова «Enfin cette canallie d'lsvolsky a sa guerre» («Наконец, этот негодяй Извольский добился-таки своей войны»).

Говорили и так, что, когда война разразилась, сам Извольский громко возглашал: «Это — моя война!»

Войну в Европе подготовил, конечно, не Александр Петрович, но и его роль была вполне определенной.

То есть в Европе Извольский войны, опасной для России, не боялся. А вот на Дальнем Востоке якобы изо всех сил ратовал за мир.

37
{"b":"221882","o":1}