ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Кропоткин тогда же рассуждал не только о пользе, но и «вреде» в муравьевской деятельности: ...характер управления, деспотизм, усвоившийся здесь, влияние личностей и т. п.». Поэтому общая оценка им Муравьева может считаться объективной, а ведь князь-анархист писал и так:

«Все необъятное левое побережье Амура и берег Тихого океана, вплоть до залива Петра Великого, были присоединены графом Муравьевым почти против воли петербургских властей во всяком случае, без какой-либо значительной помощи с их стороны. Когда Муравьев задумал смелый план овладеть великой рекой, южное положение и плодоносные берега которой в течение двух столетий манили сибиряков, когда он решил, прежде чем Япония откроется для Европы, занять для России прочное положение на берегу Тихого океана и вступить таким образом в сношения с Соединенными Штатами, против генерал-губернатора ополчились почти все в Петербурге. У военного министра не было лишних солдат, у министра финансов свободных денег. В особенности противилось министерство иностранных дел, всегда старающееся избегать «дипломатических осложнений». Муравьеву поэтому оставалось действовать на свой страх и риск... Кроме того, приходилось действовать как можно скорее, чтобы возможному протесту западноевропейских дипломатов противопоставить «свершившийся факт»...

В свете моего дальнейшего рассказа я сразу замечу, что Кропоткин, как видим, абсолютно не брал в расчет Русскую Америку (Аляску и тихоокеанские острова), которая в то время, когда он появился в Сибири, была еще русской. И, не видя перспектив для Русской Америки, Кропоткин, конечно, ошибался. Русскую Америку действительно продали через шесть лет после отставки Муравьева и через пять лет после сибирского дебюта Кропоткина, но произошло это не потому, что причиной были объективные обстоятельства.

Хотя, как я понимаю, русская активность в дальневосточной Азии стала дополнительным фактором, ускорившим планы наднациональных сил по отторжению от России ее американских владений. Имея и Дальний Восток, и Русскую Америку, Россия — если бы власть в ней имели Муравьевы и Невельские — могла приобрести совсем иной геополитический облик, чем тот, который она реально имела к концу XIX века.

Увы, тон государственной жизни России задавали не они... Упрекнувший декабриста Завалишина в предвзятом мнении по отношению к Муравьеву декабрист Бестужев насчет «недостатка энергии в высшем правительстве» убеждался не раз, а лишний раз — в январе 1859 года, когда через еще одного своего старого друга-декабриста, барона Владимира Ивановича Штейнгеля, сумел передать свою записку о будущем Амура самому Александру Второму.

Ну и что?

А ничего... Делано-«государственное», якобы глубокомысленное движение царевых бакенбард да якобы патриотический, но быстро сошедший на нет порыв его брата, великого князя Константина.

Константин даже поначалу задумал отправиться на Амур самолично и 9 марта 1959 года написал Муравьеву: «Душевно желал бы обнять Вас на берегах Амура в 1860 году».

Ну, и обнял бы! Кто в том мог помешать второму после императора человеку в Российской империи? И резонанс от такой поездки был бы огромным, для русского дела на Дальнем Востоке исключительно благотворным. Недаром Муравьев в ответном письме писал, что желание великого князя приехать в Амурский край обрадовало и ободрило его.

И только ли графа обрадовало и ободрило бы такое внимание высшей российской власти к российскому Дальнему Востоку?

Ан нет... В марте 1859 года Константин обнадеживал Муравьева, но заведомо лгал ему, потому что еще 9 января того же года меланхолически пометил в своем дневнике: «Жинка не в духе, потому что Гауровиц сказал ей про мой амурский план».

Великокняжеская чета пребывала в это время в Италии, и Константин вздыхал: «Новый год на чужбине»...

Так кто его туда выталкивал, на чужбину-то эту? Что, в России дела не было?

Но закрутило: Мессина, Сиракузы, Константинополь, Петербург, проливы Каттегат и Скагеррак, Лондон, Осборн... А там уже, смотришь, и сентябрь на носу, холодно...

А Муравьев бывал за границей в основном для поправки здоровья... И поэтому, вернувшись 30 мая 1858 года после заключения Айгунского договора в Благовещенск, он имел полное моральное и историческое право отдать приказ по войскам, начинавшийся так: « Товарищи! Поздравляю вас! Не тщетно трудились мы! Амур сделался достоянием России...»

Когда в Пекине было получено известие о заключении договора в Айгуне, быстро решились дела и у Путятина в Тянцзине — 13 июня был подписан договор и там, и он хорошо подкрепил муравьевский трактат.

Оба трактата были тут же ратифицированы китайским императором-богдыханом И Чжу.

В 1860 году Пекинский договор закрепил за Россией Южно-Уссурийский край, и в том же году был основан Владивосток.

Затем более чем на тридцать лет «зона договоров» перемещается в Центральную Азию, к Казахстану... В 1864 году Чугучакским русско-китайским протоколом было определено общее направление границы в этой зоне — «следуя направлению гор, течению больших рек и линии ныне существующих китайских пикетов».

Формулировка расплывчатая, но ведь тогда и достоверных карт тех мест не существовало...

Ливадийский русско-китайский договор 1879 года, Петербургский договор 1881 года и серия протоколов — это все крутилось вокруг Илийского края в горном районе Синьцзяня.

И лишь к началу 90-х годов XIX века российско-китайские проблемы вновь смещаются (или их туда коварно смещают) на Дальний Восток...

Вообще-то, история устойчивых межгосударственных связей России и Небесной империи — Китая — насчитывает уже более трех веков.

За точку отсчета здесь можно принять подписание в 1689 году Нерчинского мирного договора.

1689 год — это последний год правления Софьи Алексеевны. То есть еще допетровская Россия была первым европейским государством, установившим с Китаем договорные отношения.

Увы, наши отношения с Китаем с самого начала их зарождения выстраивались непросто — уж очень неискренней, коварной была зачастую «русская» политика Китая. Так, в Софьины времена Китай претендовал «всего лишь» на Забайкалье.

В сторону Китая — к русскому Нерчинску — на долгих три года отправилось посольство Федора Алексеевича Головина — образованного умницы, будущего сподвижника Петра и будущего генерал-фельдмаршала.

Первая статья в инструкциях Головину предписывала: «Настаивать, чтобы между русскими и китайскими владениями границею была написана река Амур».

Головин добрался до Нерчинска 9 августа 1689 года. Под городком уже стояли китайские великие послы, а теперь рядом выросли и наметы русского посольства — для переговорных съездов. Ставил их, к слову, Демьян Многогрешный, бывший атаман Войска Запорожского.

Одна деталь начавшихся переговоров была символической, и помнить о ней надо бы и русским, и китайцам. Для обсуждения процедуры к Головину приехали три представителя китайских послов. Платье, естественно, китайское, китайские шапочки, бритые головы, косы... Поклонились они тоже по-китайски, а потом... поинтересовались, нет ли толмача, разумеющего... латынь.

Ну, с этим «вариантом китайского языка» был знаком и сам великий полномочный русский посол. И вот что выяснилось...

Двое из троих посланцев китайских послов — отцы-иезуиты! Испанец Перейра и француз Жербильон.

И переводили они потом, на переговорах, весьма своеобразно...

Головин объявил, что границей должен быть Амур до самого моря: «Левой стороне быть под властию царского величества, а правой — богдыханова»...

И тут китайские послы (в переводе иезуитов) обнаруживают удивительное знакомство с древней европейской историей и возражают, что Амур-де был во владении богдыхана со времен Александра Македонского...

Головин невозмутимо ответствует, что «об этом хрониками разыскивать долго, а со времен Македонского многие земли разделились под державы многих государств».

8
{"b":"221882","o":1}