ЛитМир - Электронная Библиотека

Еле перебирая ногами, как дитя, только что научившееся ходить, Малютка побрел к зданию райкома партии. Войдя туда, он пристроился в конце очереди на прием к секретарю. Знакомая секретарша Акбота, которая составляла список желающих попасть на прием, сказала Малютке не очень доброжелательно:

— Если вы прибыли не по государственным делам, то секретарь вряд ли вас примет. Вам лучше обратиться ко второму заместителю исполкома. Вы расскажете ему о своем положении.

Малютка ничего не сказал ей в ответ и остался ждать. Он подумал, что терять ему нечего, и бояться некого, раз он чудом спасся от смерти. И без того люди считают его вроде ребенка, который еле выучился говорить, бестолковым человеком, которого жизнь мотает во все стороны как хочет.

К обеду в приемной у секретаря поредело, и наконец он остался один. И тут увидел, что с последним посетителем вышел сам Гайнеке, посматривая на часы. Проходя мимо Малютки, он спросил:

— Чего сидите?

— Хотел зайти к вам, не пускают, — сказал Малютка. — Просто не знаю, кому и пожаловаться.

При последних словах секретарь как-то съежился, видать, жалобы ему надоели. Однако горящие глаза Малютки, исхудавшее лицо задержали секретаря, который научился распознавать людей по одному только внешнему облику.

Хотя и был перерыв на обед, он не смог не выслушать Малютку. Повернувшись, он кивнул головой и прошел в кабинет.

Спустя неделю после этого очередное бюро районного парткома рассмотрело вопрос о разбазаривании крупного рогатого скота в совхозе «Сунаката», и дело заведующего фермой Басбуха было передано в прокуратуру…

МНОГО ЛИ БОГАТСТВА НУЖНО ЧЕЛОВЕКУ

Перевод А. Кима

Никогда еще Асанали не был в столь плачевном состоянии. Сердце его омертвело, словно побитое морозом, душа померкла, и лежал человек на диване, отвернувшись серым лицом к стене. Уже второй день пребывал он в тяготе, и ни от кого никакой ему не было помощи, о нем словно бы все позабыли. Даже не заявлялся сосед-попрошайка, который обычно наведывался каждый день, почесывая за ухом да похмыкивая, чтобы выпросить то одно, то другое. И почтальон пропал, приносивший газеты и журналы, а затем остававшийся пить чай. Словом, все как сговорились и решили бросить его на погибель. Родная жена и та с утра раннего собралась куда-то, бросив дела, и несчастному Асанали казалось, что он остался один во всем ауле, остальные же перекочевали неизвестно куда.

Скоро ему стукнет сорок пять лет. До этого Асанали хворал всего раза два. Этот смуглый, словно прокопченный, жилистый мужчина и теперь не был болен — его свалила душевная смута.

Вот что является причиной его невыносимых страданий: он беден! И это стало беспощадно ясным сейчас, когда кругом так откровенно говорят: «Сегодня человек — это деньги, деньги — это человек».

А началось с того, что его любимый средний сынок закончил школу и решил ехать в столицу поступать в институт. «Что ж, учиться так учиться, дело хорошее, разве я чего-нибудь пожалею для моего Меирбана?» — подумал отец. Детство Асанали пришлось на годы войны, отец-дехканин рано приобщил сына к крестьянской заботе-работе, и тощему мальчишке пришлось не столько учиться, сколько косить, пахать, крутить ручную молотилку, поливать огород и возиться с дынями. Где уж было тут думать об учебе в городе. Но, как говорится, аул мечты находится всегда рядом. Хотелось и Асанали выбиться в люди. И в мечтах незаметно пролетело время — не успел он и опомниться, как прошли годы войны, и его мальчишеские ступни, огрубевшие от беготни босиком, познали наконец, что такое обувь. Тогда он и заметил, как у других дела идут в гору, а в его сторону никто и не посмотрит, и не чихнет даже, потому что он как был неучем, так неучем и остался. «Хватит, — решил он, — пусть подохну, но выучусь».

Кое-как поступил на заочное отделение педагогического института, но за множеством дел едва поспевал за учебой и растянул ее на целых восемь лет. Еще помнят в ауле, как в те годы Асанали, привязав возле арыка телку, садился рядом на траву, обложившись книжками. Он шутил: «Я пасу не корову, а экзамены», И эти слова повторяли в ауле как новую поговорку.

Таким образом Асанали стал наконец сельским учителем. И хотя он выучился, но высоко взлететь все же не сумел. Не утолил до конца и жажду знаний. Словно верблюд, испробовавший дурманной «круг-травы», Асанали не смог уйти от дымного и пыльного аульского житья, кружился на том же месте, ведя жизнь, мало чем отличающуюся от прежней. Женился по совету отца на дочери одного трудяги-дехканина и задымил своим очагом. Преподавал историю в средней школе, жена работала в колхозной библиотеке. Сколотил деньжонок и, наняв мастера, выстроил небольшой саманный домик. Собирался обзавестись современной мебелью, купить ковер…

Но тут внезапно умер отец. Все накопленные деньги ушли на похороны, поминки, на подарки тем, кто прибыл почтить память отца. Молодоженами купили они железную кровать — и остались на долгие годы с этой скрипучей койкой. И если случалось принимать людей, гости вынуждены были сидеть на кошме, согнувшись в три погибели за низеньким столиком…

А тут еще, глядя на других, загорелся он страстью к «колесам», то есть к машине. И вот, урывая от каждой получки, накопил он три тысячи рублей и испытал волнение, увидев, что вполне реально исполнение мечты. Если к собранной сумме присовокупить будущие отпускные, то был шанс завести себе «Запорожец»…

В это время старшего сына призывают в армию. По заведенному обычаю, на проводы служивого приглашаются все его друзья-приятели, знакомые, соседи, сверстники — и выходит той почище свадьбы…

Ничего не поделаешь — пришлось на базаре покупать овцу, тащить ящиками шампанское и два дня угощать всех этих развеселых ясноглазых юношей и девушек. После отцовский долг повелевал ему проводить сына до города, а там встретились знакомые, которые узнали, в чем дело, и живо намекнули, что надо бы отметить такое событие в ресторане. Полдня пришлось просидеть с кучкой приятелей, угощая их чертовски дорогой, словно это был эликсир бессмертия, ресторанной водкой… И, с честью проводив сына в армию, Асанали вернулся домой с похудевшим карманом и с помутневшей, как в сумерки, головою.

Ладно, подумал он, было бы здоровье, а деньги придут. Бедность не порок, как говорится, была бы честь соблюдена. За сына ведь старался, теперь он может быть спокоен… Но напрасно Асанали думал столь благодушно. Сын-то и не собирался успокаиваться на этом. От него пришло письмо, где слова «высылай» и «деньги» повторялись раз десять. Асанали рассердился: «Эй, непутевый, ты что это, решил там покупать кирпичи и строить новый дом? Или ты думаешь, что мы сеем деньги на поле?» — написал он в ответном письме. Но, не выдержав нытья и ворчания жены, все же отправил сыну сто рублей.

Если первенец сын, находясь за тысячи верст, сумел запустить руки в отцовский карман, то чего же ожидать от других детей, когда и они вырастут, сердито соображал Асанали. Достаток, думал он, богатство словно алтайская лиса: взмахнет хвостом и исчезнет вдали, за высокой сопкой.

Асанали стал прихватывать все свободные уроки. Можно сказать, он не вылезал теперь из школы. Кто сам заболел, у кого дети, кто вышел в декретный отпуск — все эти учителя могли рассчитывать на то, что их охотно заменит Асанали; физкультурник, уехавший на охоту, математик, отправившийся на базар, — всякий предметник мог теперь быть спокоен, имея в виду Асанали. У него появилось среди учителей прозвище — Универсал Асанали или еще Знаток Асанали. А у него лишь фалды пиджака развевались на бегу, когда он несся с урока на урок.

Иногда у него спрашивали вроде бы в шутку:

— Эй, почтенный, куда деваешь деньги, которые ты огребаешь лопатой?

А ведь какие там деньги, если сравнить с тем, что имеют другие. Не забудет Асанали, как в конце прошлой четверти был в гостях у математика в день его рождения. Ведь всего пять лет работает после окончания института человек, а в доме у него добра не перечесть. На полу ворсистый палас, в углу комнаты цветной телевизор; огромная, как пещера, гостиная сплошь завешана коврами, стен не видать. Стол ломился от дорогих яств… Гости, одно начальство да интеллигенция села, с веселыми шуточками принялись за пир. И сам Асанали, рот до ушей, смеялся и пировал, запуская руки в блюдо с нежным копченым мясом, а когда ему предложили произнести тост, то он совсем растерялся и, вертя в пальцах бокал, пробормотал что-то невразумительное, уставясь в угол стола. Жена в досаде ущипнула его за ляжку.

120
{"b":"221901","o":1}