ЛитМир - Электронная Библиотека

А растеряться было от чего. Кругом сидели исключительно авторитетные люди, разговоры велись самые значительные. Кто-то в какой-то официальной поездке был за одним столом с министром; другой получил неслыханное повышение. Хозяин-математик рассказывал: «Мой деверь в городе достал для меня целую флягу майского меда, а у моей машины баллон лопнул, пришлось мед оставить». И тут Асанали, не выдержав, ни с того ни с сего брякнул: «Оу, стоит нашему брату появиться в городе, как всякие там знакомые норовят очистить наши карманы. А твой деверь-чинуша, должно быть, совсем иной человек…» И, почувствовав, что высказался невпопад, Асанали совсем потерялся и приуныл. Он потихоньку выбрался из комнаты и ушел домой.

После этого случая Асанали задумался: отчего у других добро держится в доме, а у него, что ни собирай, все вылетает в трубу. Прошлой осенью он, например, на последние деньги купил на базаре трех овец-двухлеток и отвез к родствернику-чабану, понадеявшись, что там они откормятся и принесут приплод. «Хочу, — сказал он родственнику, — к возвращению сына из армии иметь кое-что для тоя». И потом, как ни хотелось ему мяса, он сидел с семьей на одном чае и хлебе, а овец не тронул. Прошла студеная зима, настало весеннее тепло, покрылись степные холмы тюльпанами… Наступило жаркое лето.

Старший сын наконец вернулся домой, отслужив свой срок. Видимо, неплохо исполнял служебный долг, коли вся грудь его оказалась увешана сверкающими значками. И обрадованный отец, задумав на славу угостить родичей, помчался к чабану. А тот его как обухом по голове: «Всю зиму и лето берег овечек, от всей души старался, а теперь вдруг напал на них кровавый понос, Сижу и жду, когда из района приедет ветврач. Твои-то как раз и подохли, вон висят шкурки, можешь взять их». Асанали горестно воскликнул: «Ну почему же только мои три овцы подохли, почему кровавый понос схватил моих овец и не тронул семьсот совхозных и твоих двести штук? Есть ли у тебя совесть, братец? Бога ты не боишься…» На что здоровенный мужик — ох и черна была его рожа! — ответил не моргнув глазом: «Да у меня у самого подохло двадцать штук». Так ни с чем и пришлось вернуться домой Асанали. Собравшихся гостей он кое-как ублажил курятиной да напоил досыта водкой.

…А теперь любимый, сынок, средний, получил аттестат зрелости и запросился: «Куке, отвези меня в город, желаю учиться дальше». Сидит, вытянув шею, и смотрит на отца… Всю ночь он шептался с женою, лежа в дальней комнате, пытаясь придумать, как бы выкрутиться из нового затруднения.

Нужны деньги. Покопались в большом сундуке, где они обычно хранились, — нашлось двести рублей, все, что осталось после тоя в честь возвращения старшего сына из армии.

Занять? Но сейчас середина июля, все учителя разъехались, как только начались каникулы. И в этом тоскливом краю, где гуляет ветер, называемый Львиной Гривой, да шуршит песок, набиваясь во все щели, остались одни старики да старухи, живущие на пенсию. Просить денег не у кого. У Асанали от волнения сердце колотилось у самого горла, пот лил со лба градом. Что делать?

Наутро, проснувшись раньше воробьев, Асанали лежал в постели и думал, думал. Вот он трудится не покладая рук, корпит над книгами, пишет планы, дает уроки. А что толку? Спит на той же скрипучей кровати, которая у него со дня свадьбы и с которой он как бы сроднился. Дети делают уроки за единственным столом, ссорятся и дерутся из-за места. Гостей приходится сажать на старый войлочный ковер, приданое жены… А красный «Запорожец», который когда-то он хотел купить, бегает лишь в его воображении, когда он закрывает глаза. Почему у него не накапливается добро, а все деньги уходят, словно в песок вода?

Дети вроде бы выросли. Старший сын отслужил армию. Следующие за ним — Меирбан, Меирджан, Кунсулу, Месулу — донашивают друг за другом обноски, пользуются оставшимися после старших учебниками и как будто требуют не слишком много расходов. Подрастающие шустрые дочери ведут хозяйство. Все вроде бы хорошо… Вот только бы помочь любимому Меирбану — и делу конец, можно бы успокоиться, отдохнуть после полудня жизни.

Он поднялся с кровати, громко кашлянул, вышел во двор. Солнце поднялось на добрый бросок аркана. Под старой вишней две его дочери играли в куклы. Он спросил у них, где старшие братья. Ответили, что самый старший повесил фотоаппарат на плечо и ушел спозаранок. Парень, вернувшись из армии, устроился фотографом в районную газету и теперь, наверное, отправился снимать какого-нибудь передового чабана, сжимающего в руке свой посох, словно державный знак, или чумазого тракториста в шапке набекрень… Меирбан же, средненький, ушел, оказывается, с кетменем на плече — поливать дыни. «Ох ты, мой бедный мальчик, — сокрушенно подумал отец. — Ночами сидит не смыкая глаз, готовится в вуз, а не забывает и об отцовском поле. Вот кто утешит мое сердце и возвысит мою голову!»

И, утешившись этой мыслью, отец пошел было со двора, но вдруг резко остановился. Что-то ярко сверкнуло в темноте собачьей конуры. Асанали наклонился к будке, сунул туда руку — и вскоре с удивлением рассматривал блестящее автомобильное зеркало. Откуда оно появилось тут? Спросил у дочерей — те ничего не знали. Покрутил в руках зеркало, сунул под застреху сарая да и пошел себе дальше.

Дом его коллеги-математика находился в конце улицы, это было внушительное сооружение. Асанали решил: если кто сможет пособить, так это математик. Его сын тоже закончил в этом году десятилетку, и неделю назад во время тоя, устроенного в честь этого события, родитель во всеуслышание объявил, что собирается в путь, дабы пробить дорогу в институт своему сыну, простому парню из аула… Может быть, надеялся Асанали, возьмет заодно и моего Меирбана?

Громадный волкодав на цепи задохнулся от лая, когда Асанали вошел во двор. Не раз бывал он в этом доме, но так до сих пор и не уяснил, сколько же в нем комнат. В первой комнате увидел молоденьких девушек, ткущих ковер. В другой наткнулся на джигита, только что закончившего среднюю школу, — под громкую музыку парень танцевал, старательно топча ногами пол. Асанали посмотрел и никого, кроме парня, не обнаружил в комнате: выходит, тот танцевал сам с собой! Учитель шарахнулся в сторону и в следующей комнате увидел почтенную старушку, сидевшую за самоваром. Далее последовала совершенно безлюдная комната… Асанали переходил из двери в дверь, в голове у него все перемешалось, в глазах закружилось, но наконец он наткнулся на самого хозяина дома, которого искал. Тот поднял глаза от раскрытой книги, узнал вошедшего и сдержанно мотнул головою, указывая на почетное место.

Асанали изложил ему свою заботу.

Тот коротко спросил: «Сколько кладешь?»

Этот ответил: «Чего нет, того и на скакуне не догонишь… Даю сыну на дорогу да еще на пропитание рублей двести».

Тот нетерпеливо мотнул головой: «Нет, я спрашиваю, «проходных» сколько кладешь?»

Этот не понял: «У моего сына дело, в общем-то, неплохо пойдет, я думаю. Парень тянется к знаниям».

Математик вскипел: «В наши дни без подмазки нечего соваться туда. Будет твой парень бродить, как заблудившийся гусь, затем дадут ему пинка в зад на экзаменах, и вернется он в родные края несолоно хлебавши. Если хочешь, чтобы он поступил учиться, готовь четыре тысячи!»

Асанали ужаснулся: «Что ты, почтенный! Весною были поминки по старику, год как раз исполнился. Старший сын вернулся из армии… Нечего и на базар тащить, чтобы прокормиться с женою и детьми, а ты говоришь…»

Математик совсем выходил из себя: «Ну нет денег, так и сиди! Взаймы, говоришь? А я откуда возьму? Вчера вон машину мою разграбили, словно внутри у меня все выпотрошили, еле живой сижу. Ужинал я у шурина, вышел на улицу, смотрю — нет у машины ни фар, ни зеркала, все повытащили ворюги и смылись бесследно. Задержись я еще немного — сняли бы и колеса… Ночь не спал, утром ходил к участковому».

Асанали в утешение отвечал: «Не убивайся. Если взяли озорники из аула, то найдутся фары».

Тот не желал утешаться: «Не найдутся, говорю! Не найдутся».

121
{"b":"221901","o":1}