ЛитМир - Электронная Библиотека

— Да не оскудеет широкий, как кипчакская степь, дастархан Огул-Барса! Да будет всегда таким же щедрым к друзьям его благородное сердце! Пусть на том и на этом свете ярко сверкает его слава! Да возликует его душа, да исполнятся все его желания! Благословим его, народ мой! Ауми-и-ин!..

Все благоговейно пробормотали благословение Огул-Барсу, на глаза стариков навернулись слезы. Молодые заерзали, потупили взоры. Доброе слово, сказывают, — половина блага. Оцени по достоинству высокую речь, воздай хвалу златоусту, чтоб воспылало его сердце, — так говаривали предки. Кочевники-кипчаки знают цену слову. Нет такого степняка, который не внимал бы с благоговением мудрым речам.

А повелитель, оказалось, сказал еще не все.

— Кипчаки! Гонец Огул-Барса несколько дней назад увидел в степи оседланного коня без всадника. Я расспросил всех наместников городов и родовых правителей. Оказалось, ни у кого не потерялся тулпар, никто не лишился своего батыра. Самое непонятное: на передней луке два призывных барабана. Гонец погнался за конем, но изловить его не смог…

— Барабаны — предвестники беды.

— Значит, кто-то войны жаждет!

— Вздор! Просто детская шалость. Нынче их много развелось, шутников-то. Что придет в голову, то и делают.

— Надо поймать коня…

— Легко сказать — «поймать»! Где такого смельчака возьмешь?

— Как бы не попасться в ловушку!

— Нужен батыр, умеющий ловко метать аркан. Иначе не изловить!

Расшумелись гости, строили догадки. Властный голос повелителя установил тишину. Все уставились на него.

— На поимку скакуна, предвещающего беду, хочу отправить Ошакбая и девушку-победительницу Баршын. Один — искусный копейщик, другая — не имеет равных в обращении с арканом. Пусть поймают тулпара, если это не призрак, и выяснят по тавру, чей он. Об этом пусть немедля сообщат в Отрар. И все должно остаться тайной для простого люда. Пока не прояснится дело — никому ни слова!

На том и порешили. Гости обратились к Огул-Барсу, испрашивая позволения разъехаться по домам. «Пора и честь знать, — говорили они. — Гостя приглашают, но не выпроваживают». В последний раз поблагодарили хозяина за радушие, отвернули, по обычаю, край дастархана, разом все поднялись, потянулись вслед за повелителем к выходу. Расторопные джигиты услужливо подавали почетным людям чапаны, камчи, кожаные кебисы, помогали одеваться-обуваться.

Гроза к этому времени разбушевалась и вовсю гуляла над степью. Кони на привязи кидались на дыбы, ошалело храпели, ржали, не слушаясь конюхов, били копытами. Сталкиваясь, они кружились на месте. Степь мгновенно лишилась сонливого простодушия и тоже вздыбилась, ощетинилась. Верблюды, навьюченные разобранными юртами, крепясь под ветром, спускались за перевал. Слуги привычно свалили и белую ханскую юрту, из которой только что вышли гости, стащили вместе и свернули кошмы, убрали войлочные покрывала, смотали в клубки обхватные шерстяные ленты. Батыры различных родов и племен один за другим подходили к Кадырхану, учтиво кланялись, прощаясь перед дальней дорогой. «Да будет мир и счастье!» — отвечал им повелитель.

Вскоре все разъехались. На высоком холме остались Иланчик Кадырхан, Ошакбай, девушка Баршын и ханский слуга-коневод Максуд.

Иланчик Кадырхан распростер объятия, обнялся с батыром грудь в грудь. Потом осторожно прижал к себе девушку, поцеловал в щеку, сказал им обоим последние напутственные слова. Он расчувствовался, даже проронил слезу и покачнулся, словно могучее дерево в бурю. Тяжело было ему расставаться со всеми этими людьми, собравшимися в далекий и опасный путь. Тягостна разлука с единокровными соплеменниками. Они — краса и гордость степи, ее смех и радость, ее песни и сказание. Без них и степь оскудеет, и на душе пустынно, тоскливо. Вот стоит он теперь, как отставший от кочевья путник, как одинокое дерево, лишенное побегов и листьев. Еще недавно эти листья шумели, перешептывались, напевали ему песни, а теперь уныло торчат во все стороны черные, кривые ветви. Правильно говорится в древних книгах: разлука друзей-ровесников подобна смерти. Утрата невосполнима, горе неутешно, дух подавлен…

В детстве Иланчик Кадырхан остался однажды один у погасшего очага ушедшего кочевья. Ни отец, забывавший в походах обо всем на свете, ни мать, самозабвенно любившая торжество кочевок, не заметили исчезновения мальчика. Родители всецело надеялись на девушек-служанок, а у них — известное дело — в походах одни пересмешки на уме, им лишь бы с джигитами заигрывать. Поручили служанки несмышленыша-мальчишку глухой старухе. Кочевье двигалось, растянувшись длинной цепью. Лишь вечером на стоянке спохватились, что нет мальчика. Глухая старуха с пряжей в руках безмятежно спала под балдахином. Девушки-служанки вернулись со свидания лишь к ночи на взмыленных лошадях. Заохали, узнав, что нет мальчика, засуетились, поскакали туда-сюда. Отец нашел сына только на вторые сутки. Пятилетний мальчик брел по степи и собирал дикий лук. С трудом удалось тогда его утешить. Это давнее событие потрясло всю душу Кадырхана, неизгладимой зарубкой легло на сердце, придало его характеру суровость и жестокость. Сейчас, покидая, по обычаю, место ристалища последним, стоя одиноко на холме в обезлюдевшей степи, повелитель помнил до малейших подробностей печальный случай из далекого детства. Одиночество всегда пугало Иланчика Кадырхана.

8

Первую ночь батыр Ошакбай и девушка Баршын, выехавшие на поиски таинственного коня без седока, провели в однообразно унылой степи Атрабата. Недавно прошумевший ливень смыл все следы, не оставив никаких признаков жизни. Где-то здесь, на этой равнине, встретил гонец Огул-Барса одинокого скакуна.

Кони выдохлись. Мокрый белый суглинок тяжелыми комьями налипал на копыта. Всадники тоже устали. Их познабливало, бросало в жар, от напряжения слезились глаза. Когда солнце склонилось к горизонту, они начали искать удобное место для привала. Искали долго, наконец облюбовали небольшой бугорок, заросший кустами тамариска. Бугорок этот был только с виду, на самом же деле он почти не возвышался над плоской равниной. Куда здесь ни посмотри, взгляду не за что уцепиться. Во все стороны колыхался чахлый и однообразный перистый ковыль. Лишь верхушки тамариска на бугорке были объедены каким-то животным.

Ошакбай чембуром спутал лошадей, соорудил для себя и Баршын лежбище, подложив к изголовью седла и расстелив войлочные потники. Потом нарвал поблизости охапку ковыля, разложил у изножья. Он делал это молча, сосредоточенно, чувствуя, как нетерпеливый огонь сжигает его изнутри. «Может быть, это солнце так печет?» — подумал он. Но над горизонтом багрово пылала уже лишь половина солнечного диска. Девушка кружила в стороне, высматривала следы.

— Верхушки тамариска обглодал дикий кулан, — сообщила она.

Ошакбай опять почувствовал в крови странный жар. Он развязал торбу. Баршын подошла, опустилась на колени, расстелила платок. Он достал вареное мясо, вяленый подгривок, нарезал на небольшие продолговатые куски и, не спеша, вытер острый, старинной формы нож о пучок травы, спрятал его в чехол.

— Память отца, — коротко заметил джигит.

Они принялись за трепезу на вольном просторе. Ошакбаю хотелось развлечь девушку, назвать ее по имени, но непонятное волнение сковывало его. Баршын сидела боком, смотрела вдаль, и лицо ее пылало в лучах заходящего солнца, сливалось с золотистым багрянцем. Буйный вихрь прокатился по жилам Ошакбая. Он не мог есть из-за сладкого желания, неодолимо охватившего его. Она тоже не ела из-за страха перед чем-то неведомым, неотвратимым. Впервые оставалась девушка Баршын наедине с храбрым воином-джигитом в безлюдной степи. Впервые предстояло провести ночь на бугорке, заросшем скудным тамариском.

От тревожных дум, в предчувствии чего-то неизбежного ей хотелось плакать. В горле застрял горький ком, дыхание стеснило грудь. Шальная мысль приходила в голову: а что, если она сейчас сорвется, побежит к коню, распутает его и поскачет куда глаза глядят, разбудит, всколыхнет дремучее, безмолвное пространство? Но мысль эта тут же угасла, парализованная смутным страхом.

18
{"b":"221901","o":1}