ЛитМир - Электронная Библиотека

Загадочный, неуклюже большой караван, вышедший в такое глухое, смутное время из Каракорума, всерьез встревожил население, живущее вдоль Великого Шелкового пути. Пугал не столько сам большой караван, а спешка, с которой он двигался. Пятьсот верблюдов почти без передышки шли сначала на юг, потом свернули на запад, и уже через неделю дикая степь, с ковылем верблюдам по брюхо, сменилась унылой, пустынной равниной, по которой пролегал Шелковый путь.

Караван, богатый и красочный, преобразил неприглядный вид караванной дороги. Казалось, вдоль тусклого степного горизонта медленно двигался яркопламенный пожар. На ведущем дромадере и следующих за ним двух верблюдах смешанной породы мерно покачивались балдахины, отделанные серебром. В первом находилась, как говорят, нетронутая ветром юная монголка — жолбике — дорожная жена-любовница главного караван-баши. В остальных двух балдахинах ехали служанки, тоже красивые, расторопные молодки, из тех, о которых обычно говорят: под подолом вихрь гуляет.

В пути, пока караван не останавливается на привал, женщин почти никто не видит. Серые верблюды-метисы, похожие на камни-валуны, бредут неторопливо, враскачку, монотонным шагом, ровной бесконечной цепью. На каждом верблюде по два громадных тюка, а что в них — неизвестно. Одно ясно: тяжела поклажа, так как у животных подгибаются ноги. Тюки укрыты ворсистыми коврами. Между верблюдами то здесь, то там виднеются обветренные, насквозь пропыленные погонщики, извозчики, повара, носильщики, слуги и рабы.

Главный караван-баши Омар-ходжа родом из Отрара. Бесшабашный, отчаянный, он прошел через мытарства судьбы, пока не втерся наконец в доверие к самому кагану. Он едет впереди на расстоянии полета стрелы. Под ним пышнохвостый, длинногривый кипчакский скакун, который так и норовит оторваться от покорно и уныло бредущих за ним ленивых животных. Хозяин с трудом сдерживает скакуна. Омар рослый, статный и внушительный на вид. Лет ему, вероятно, около сорока. Его красивое мужественное лицо оттеняет белая шелковая чалма, под ней выступают широкий чистый лоб и густые черные брови. Нос прямой, бородка острая, глаза с живым блеском. И в поступках этот человек тверд и резок. Любит и ненавидит он открыто, искренне, страстно.

Справа за главным караван-баши держится дородный Хаммаль Мераги. Он похож на пень и поворачивается только всем туловищем. Человек это грубый и вздорный. Многих людей за свою жизнь он взбаламутил, много разных пакостей сделал. По слухам, он служил у четырех правителей, девять раз отправлялся послом в разные страны и погубил в степи нескольких именитых батыров. Откуда он родом, из какого улуса — никто не знает. Сам Хаммаль Мераги предпочитает об этом не говорить. Однако он хвастлив и высокомерен. О таких бахвалах кипчаки говорят: «У него под колпаком можно лепешку испечь». Зато в походах он действительно незаменим: из любого положения неизменно находит выход — сто человек за пояс заткнет. По одной посадке всадника способен издали точно определить его намерения; по пыли на придорожной траве безошибочно угадает, когда и кто здесь проезжал; по лету орла может узнать, откуда дует ветер; хорошее место для стоянки предчувствует за день. Истинный матерый степной волк, знающий все лощины-овраги, долины-перевалы. Не однажды рыскал он вдоль Великого Шелкового пути по своим тайным делам и знает здесь все и вся.

За ними, рядом с караваном, едет на вороном иноходце Пакыриддин Дизеки. По степному обычаю, он едет налегке: мягкие сафьяновые сапоги, кожаные шаровары, скромный халат, мерлушковая шапка-борик. Сразу видно, что это очень аккуратный и чистоплотный человек. В кармане он носит постоянно зубочистку, выточенную из можжевельника. Пакыриддин Дизеки — начитанный, вежливый, с приятной речью, на щеках его играет смуглый румянец. Он не расстается с коржуном, в котором хранит бумагу, перья, чернильницу. Давно уже пишет он большую книгу о Шелковом пути. Пригласили его в караван писцом из города меркитов Хара-Хото. С утра до вечера мурлычет он под нос нескончаемые бейты, наигрывает на сазе, прикрывая глаза, и в такт однообразно, ровно потрухивает под ним конь.

Батыр Амин ад-дин Хереви, погромыхивая оружием и доспехами, держится посредине каравана. По происхождению он таджик, по вере мусульманин. Лет, должно быть, ему под тридцать. В стрельбе из лука и метании копья нет ему равных в караване. Он главная опора и защита путников. Отважный до безумия, не побоится один схлестнуться с десятком врагов, и, если рассвирепеет, сладу с ним нет. Из-под железного шлема белеет по-юношески крепкая гладкая шея. Пока, однако, доедет до Отрара, она у него почернеет, как опаленная огнем кошма.

Стоит весенняя теплынь. С юга дует мягкий ветерок, слизывая остатки снега на северных склонах холмов. Воздух чист и приятен, как утреннее молоко. Вдали низко над землей ползут сплошняком лохматые грозовые тучи, держат путь на север. Дорога упруго податлива, словно ивовые прутья, замоченные в воде. Верблюды шлепают по глинистому месиву, кони порой по самые щетки утопают в грязи.

Шелковый путь похож на древнее сказание. О многом порасскажет, поведает дорога чуткому путнику. Даже левая и правая ее обочины заметно отличаются друг от друга. Северная сторона более убита, вытоптана до белесой пыли. Это след множества караванов, шедших на запад. Значит, движение в ту сторону не прекращается. Зато южная сторона дороги постепенно зарастает травой. Это говорит о том, что из Хорезма и страны Дешт-и-Кипчак, из западных стран караваны идут теперь редко. Даже по облику караванной тропы нетрудно судить о ставших ныне шаткими связях между западом и востоком. Исхоженная, изъезженная тропа, извиваясь змеей, исчезает где-то за неведомой далью. Скорей всего, она походит теперь не на змею, а на ее жалкие останки.

Бездыханное тело этой дороги-змеи обвивало склоны холмов и перевалов, устремлялось к горизонту, петляя вдоль гор и рек. Она то исчезала в барханах, то выбиралась на такыры и тогда шла напрямик до мглистой черты, словно шальной вихрь, погнавшийся за стадом быстроногих сайгаков. А то ныряла в непроходимые заросли и тогда металась из стороны в сторону, стремясь скорее выбраться на простор. Иногда дорога нежданно-негаданно исчезала средь бела дня. В таких случаях караванщики высматривали древние намогильные камни-стояки на вершинах холмов. В пустынной степи, где не было гор или других особых примет, издревле ставились каменные столбы или бабы-балбалы. Особые мастера-каменотесы работали над ними, и по этим одиноким столбам караваны определяли путь в бескрайних степях и пустынях. Каменные бабы — безмолвное наследие предков, завещанное потомкам.

Великий Шелковый путь измеряют обычно «дневными переходами», или фарсангами. Бывалые путешественники, зная огромность его расстояния, стараются не задерживаться на стоянках, поднимаются на рассвете, приводят с выпаса верблюдов, опускают их на колени, начинают вьючить. Потом, покончив с поклажей, усаживаются возле шалаша и едят на дорогу — «усмиряют урчащее брюхо». Караван-баши Омар-ходжа завтракает со своими приближенными в сторонке за отдельным дастарханом. Из объемистого бурдюка с гладкой шелковистой шерстинкой, как у выдры в осеннюю пору, пьют они кумыс из молока кобылицы-трехлетки, закусывают вяленым мясом, обсасывают янтарно-жирный конский подгривок. Жолбике — дорожная жена — и служанки, привыкшие днем отсыпаться после ночных любовных утех, сидят за дастарханом сонные, вялые, томные и нехотя грызут сушеный сыр, слегка размоченный в свежем кобыльем молоке. Погонщики довольствуются густым, перебродившим кумысом, жестким куртом — сушеным сыром, пьют из кожаного мешка холодную воду. Чистая родниковая вода на свежем воздухе — тот же целебный напиток.

Потом длинный, как журавлиная цепь, караван вновь трогается в путь. Солнце упорно карабкается вверх, начинает понемногу припекать, сначала — затылок, после — темя, а когда застревает в зените, по вискам струится пот, под брюхом у верблюдов повисают клочья пены, на войлочных шляпах погонщиков играет, струясь, причудливое марево. В глазах темнеет, в ушах звенит от нестерпимой тишины. В воздухе не ощущается ни единого дуновения. Даже шелковый полог серебристых балдахинов не шелохнется. Но и в полуденный зной караван не позволит себе передышки. Говорят, от жары у верблюдов стягиваются жилы. Развьючивать верблюдов в зной — самое неблагодарное дело. Оно выматывает погонщиков до полного изнеможения. Поэтому бывалые караванщики останавливаются на привал, лишь когда спадает жара. Отпускают тогда верблюдов на выпас, а сами с наслаждением растягиваются на траве, расслабляют мышцы, стараются немного вздремнуть, забыть нудную, изнурительную езду.

52
{"b":"221901","o":1}