ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Ритуальное цареубийство – правда или вымысел?
Золотая Орда
Чернокнижники выбирают блондинок
Сплетение
Свергнутые боги
Мастера секса. Жизнь и эпоха Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон – пары, которая учила Америку любить
Гребаная история
Превращая заблуждение в ясность. Руководство по основополагающим практикам тибетского буддизма.
Колыбельная звезд

Хозяйка тем временем полила горку мелко нарезанного мяса густым бульоном, куда был накрошен дикий лук. Лук, который был собран ее сыном на берегу Куланчи…

— Ох, деверь мой, ведь этот мальчишка когда-то ходил за миражем, — восклицает она, вздыхая.

— Куда пошел? За кем? — недоуменно вопросил директор.

— За степным миражем. Потрогать его захотел руками, видишь ли.

— Мираж?..

— Ну да. Появляются же иногда миражи, когда сухо в степи и жарко… Мальчик что-то такое увидел, ну и решил это рукою потрогать.

…Однажды летом отец с матерью уложили спать Дуйсенби, а сами отправились в гости к чабанам на соседнее кочевье.

Тихая юрта. Полутьма. Входной полог был поднят, но в юрте стояла сухая духота. Отгорали самые жаркие июльские дни. В солнечном пятне, павшем от входа на пол, прыгали, словно баурсаки в кипящем масле, забравшиеся в юрту воробьи. Клювики у них были широко раскрыты.

Дуйсенби поднялся с постели, пошел к выходу. Воробьи с шумом вылетели наружу.

Ойбай! Ой-хой-ой! Какая даль, какой простор! Впервые мальчик понял, что мир — это огромное пространство. Это гораздо больше, чем родная юрта — от порога до переднего угла.

Вдали что-то льется, проносится над степью волнами. Словно воздушная река… Нет, это голубые горбы огромных призрачных верблюдов, караван которых проходит за дальним холмом. Самих верблюдов не видно — одни шаткие горбы. Или нет — то мамин белый жаулык, от которого отстал и треплется на ветру легкий танец, а может быть, это подол ее праздничного платья летит по воздуху.

И мальчику захотелось тотчас коснуться рукою материнской одежды, что призрачно струилась среди волн марева. Он шагнул за порог. Он пошел навстречу солнцу, обратившись лицом к его белой яри… Колет жесткая дикая стерня босые ноги, больно им и горячо. Голубые волны все круче вздымаются и падают на горизонте, и к ним никак нельзя приблизиться. Но они такие красивые, но к ним так хочется подойти, коснуться их! И мальчик шел и шел, падал, поднимался, опираясь ладонями о горячую, колючую землю, и снова упорно шагал вперед. Пересохло в горле, захотелось пить. Ноги ослабели, в коленях пробила дрожь. Идти не было сил. И, глядя отчаянными глазами на далекий голубой мираж, Дуйсенби беззвучно заплакал…

Уже далеко за полдень отец нашел его спящим в пахучих зарослях полыни, со вспотевшим лицом… Пройдет много лет, прежде чем Дуйсенби поймет, что всякая недосягаемая мечта и тот степной мираж — это одной и той же природы непостижимое явление.

А теперь, в эту минуту, он слышит:

— Боюсь вот, как бы на смех не подняли. А то взялся бы разводить свиней. — И это говорит директор Тойлыбай. — От кроликов и кур толку мало. А вот свинья другое дело. Конечно, грязное животное и вонючее, зато выгодное. Ведь за один помет приносит по десять поросят. Откорми каждого, осенью зарежь да осмоли — вот тебе и денег куча, хоть копну копни из них. Я только теперь начинаю понимать, почему наши уважаемые предки всю жизнь ходили голодранцами. Казахи что разводили в основном? Верблюдов, у которых по одному приплоду в два года. Вот и попробуй разбогатеть с ними — зря только все жилы надорвешь. То ли дело свинья…

Мальчик замечает, как недовольно хмурится отец, отворачивается от блюда с мясом и, раскрыв складной нож, принимается сердито водить лезвием по жесткой ладони. С улицы доносится ропот листвы Священного дерева, раскачиваемого ветром. Директор Тойлыбай спохватывается, видя, что наговорил лишнего, и, желая поднять настроение хозяину, возвращается к прежнему разговору.

— Насчет Дуйсенби будьте спокойны, уважаемые родители, — говорит он, угодливо улыбаясь, и тыльной стороною запястья отбрасывает со лба наверх жидкие пряди волос. — Жить будет в новеньком интернате, спать на чистых простынях, есть белые булки. А к зиме, если холодно станет в помещении, заберу его к себе в дом. Ваша сноха, скажу я вам, любит детей и будет заботиться о мальчике. Не беспокойтесь…

«Ах ты хитрая лиса, — думал табунщик, сидя напротив. — Речами своими можешь и змею улестить… Много таких сейчас развелось. Прибыл в нашу долину всего два года назад, а уже «деверь», и жена его «сноха», и у всех на устах его имя: «Тойлеке! Тойлеке!» Правда, восьмилетку-то сумел превратить в десятилетку и интернат построил для наших детей… Но уж больно речист, всем напоминает, что он сделал для детей животноводов, какую заботу проявил о детях «тружеников степей». А ко мне ты приехал, брат, не потому, что некого было послать вместо себя, нет, — аркан твой заброшен метко, и мы знаем, на что ты целишься, дорогой благодетель чабанов и табунщиков».

А вспотевший от еды Тойлыбай думал в эту минуту: «Говорили же мне, что этот табунщик, имеющий орден за войну, большой скряга, но я не верил этому — и зря не верил. Люди правду сказали. (Директор вспомнил о деньгах, которые табунщик не постеснялся взять за свое «подношение».) Есть среди тружеников степей люди широкие, с размахом, сами богатые и других одаряющие с легким сердцем. А этот — настоящий Шыгайбай нашего века, скряга, соломинки не дающий даром…»

И опять с улицы донесся ропот Священного карагача — словно настойчивый далекий призыв. Дуйсенби поднялся с дастархана, вытер руки о полотенце и вышел из дому.

Во дворе стоял новенький мотоцикл с коляской, на котором прикатил директор школы. Дуйсенби не остановился возле него, прошел мимо — его не заинтересовала машина. Он думал сейчас о Священном карагаче, и мальчику было грустно: скоро, скоро им придется расставаться!.. А что будет потом? Останется ли целым старое дерево, у которого уже начали отсыхать ветви…

Оно стояло, высоко вознесясь обломленной вершиной в небо, и плавно раскачивалось на ветру — могучий великан, не желающий расставаться с этой жизнью, с землею, на которой вырос, со всем живым, что окружало его. Вздутые, как жилы, крепкие, как железо, корни его глубоко объяли земную твердь. Старые люди рассказывали, что дерево это было посажено дедом Дуйсенби и что с тех пор, как оно прижилось у родника, в Куланчи никогда не знали джута, голода.

Мальчик подошел к источнику. Трава вокруг него начала желтеть, местами полегла. Дуйсенби присел возле родника, погрузил руку в кипящую на дне живоструйную воду. Она была прозрачной и ледяной, быстрые круги побежали по ее поверхности. Клонилась с края родниковой чаши душистая мята…

Не было такого дня здесь, в Куланчи, чтобы Дуйсенби не приходил и не сидел на траве у источника. Он прибегал сюда, когда бывал обижен. Пил чистую воду, черпая ее пригоршнями. И стоило ему нагнуться к роднику и посмотреть на его ключевые радостные струи, как в душу возвращалась бодрость и надежда.

Лишь однажды он покидал Куланчи, жил без родника и любимого карагача. В то лето мать повезла его к дяде, далеко в горы. Дядя был наездник, джигит, любитель скачек и кокпаров. Так и срывался с места и мчался туда, где раздавался стук копыт. Дома целыми днями бывал занят починкой и подгонкой сбруи, седел — делами, опять-таки связанными с лошадьми и скачками. Больше он ничего делать не хотел. Гостей встречала-провожала, дом вела, за скотом ухаживала его жена, материна невестка… Дуйсенби помнит, как в жаркие дни прибегали к дядиному дому дикие горные козлята, припадали к водопою, запаленно водя боками. И тогда, глядя на них, мальчик начинал еще сильнее тосковать по тишине родного оазиса, по лепету милого родника в Куланчи.

И теперь, зная, что директор Тойлыбай увезет его на мотоцикле в интернат, мальчик с грустным недоумением думал: как же он останется без родника? Где придется пить — какую воду, если настигнет его жажда?

5

Он лег грудью на землю и стал пить студеную воду, тянул и тянул ее сквозь заломившие зубы. И вдруг услышал, что его зовут. Он оглянулся, затем поднялся на ноги. У ворот стоял отец и громко звал его, призывно махал рукою. Дуйсенби нехотя пошел к дому.

— Вот… с дядей этим поедешь в совхоз, — сказал отец. — Поди сбрось все, что на тебе, и надень новенькое… Кумысу напейся перед дорогой.

86
{"b":"221901","o":1}