ЛитМир - Электронная Библиотека

— Не знаю. Мне показалось, что что-то ко мне прикоснулось. К щеке.

Дженн не стала говорить, что это было похоже на поцелуй. Сама не знала почему, не сказала, и все. Она облизнула губы и медленно вздохнула.

— Мне страшно дальше идти, — призналась она.

— Где это случилось? — озираясь, спросил он.

— Там, где ты стоишь, — ответила она.

— Да это же был я.

Он взял ее за обе руки, крепко сжал их и повел к себе в комнату. Закрыл за собой дверь, прижался к ней спиной и смотрел, как она, обхватив себя руками, пыталась согреться.

— Расскажи, как это было.

— Ну, как… сначала я что-то такое услышала, а потом и почувствовала. Мне кажется, здесь и вправду есть привидения.

Дженн села к нему на кровать с тощим матрасом, покрытым тоненьким одеялом. Она стащила одеяло, накинула его себе на плечи и вздрогнула, когда Антонио снова открыл дверь и вышел в коридор.

— Я ничего не вижу… ты меня слышишь, Дженн? — сказал он.

Она заставила себя посмотреть в проем двери; луч ее фонаря поймал Антонио, он выделялся в темноте четким рельефом, она видела, как он осенил себя крестным знамением и произнес несколько слов на латыни. Потом вернулся в келью и закрыл дверь.

— Nada,[64] — сказал он, садясь рядом с ней на кровать и обнимая ее одной рукой. — Тебя это напугало?

— Да, — ответила она, прижавшись головой к его плечу.

Вот Эрико, та бы не испугалась. Она бы сразу бросилась в бой, криком зовя «своих».

— Все хорошо. Я с тобой, — сказал Антонио.

Дженн крепко зажмурила глаза, чтобы сдержать накипающие слезы. Она была напугана до смерти. В последние дни Дженн только и делала, что плакала.

— Антонио, — начала она, но он прижал ее голову к плечу, и она замолчала; ей очень хотелось, чтобы ее сейчас утешали.

— Расскажем об этом отцу Хуану, — сказал он.

Если бы Антонио в самом деле был уверен, что в коридоре что-то такое было, он немедленно бросился бы предупреждать остальных. Он ей не верил. Скорей всего, думал, что ей почудилось.

Может, и вправду почудилось.

«Нет, — яростно подумала она, — не почудилось. Там что-то было».

— Пойдем, расскажем прямо сейчас, — сказала она.

Антонио не знал, что делать.

— Отец Хуан сейчас отдыхает, — отозвался он. — Подожди несколько минут, отнесешь ему ужин, заодно и расскажешь.

У нее сжалось сердце. Отец Хуан отдыхает, потому что поделился с Антонио своей кровью. Порой у нее появлялось сильное искушение не думать о том, что Антонио вампир, но ужасная правда постоянно зудела в ее голове, не давая покоя. Он вампир. Он должен пить кровь, но не кровь животного и не кровь из холодильника или консервной банки, а свежую кровь из вен живого человека. И если ему не давать ее, он умрет.

— Ладно, — тихо сказала она.

Что-то в нем изменилось; он пошевелился, и пальцы его крепче сжали ее руку. Бедро его, прижатое к ее бедру, заерзало. Тело напряглось, словно по нему пробежал электрический ток.

— Знаешь, — начал он, — меня «обратили», когда я учился в семинарии. Учился на священника. И я еще никогда… я никогда еще ни с кем… не был.

Она тоже.

— Но если бы я мог, Дженн…

Он поцеловал ее волосы, и губы ее раскрылись. Трепет пробежал по ее телу, щеки запылали.

Оба замолчали. Пальцы его гладили ее руку, ласкали кожу, и, возможно, он и сам не знал, насколько глубоко эта ласка трогала ее. Почему Антонио? Этот вопрос не давал ей покоя все два года совместных занятий. Живя в тесных квартирках, перенося суровые, порой жестокие тренировки, студенты Саламанки переносили тяжелое бремя учебы по-разному: сходились, расходились, снова сходились, уже с другими. Все, кроме Дженн. Она всегда желала одного Антонио, но догадывалась, что он на ее чувства никак не отвечал. Оставался холодным, холодно-дружелюбным, вежливым, чуть ли не изысканно-учтивым в отношениях с ней.

В вечер выпускного испытания отец Хуан разбил их на бойцовские пары, и только тогда все узнали его тайну: он был во всех отношениях врагом. За исключением одного: он был один из них. Охотник.

Когда Антонио понял, что она, зная, кто он такой, продолжает его любить, он сделал шаг навстречу. Но потом снова отдалился, убежденный, что преданность Деве Марии и всем святым не позволяет ему вести себя, как чудовищный, ненасытный зверь. Что, исполняя святые обеты церкви — бедность, целомудрие и послушание, — он должен стремиться к святости, к чистоте.

Она понимала, что его влечет к ней, а поскольку она отнюдь не была девушкой религиозной, то не верила в то, что близость с ней может изменить его.

А если и верила, то совсем мало.

Но в такие ночи, как эта, когда в темных коридорах бродили привидения, а Хеда была далеко, Дженн понимала только одно: что она вообще ничего не понимает.

— У тебя когда-нибудь была девушка? — спросила она и сразу покраснела: такие вопросы задают только школьницы.

— Нет, но я знаю, что одна девушка любила меня, — ответил он.

Его охватила отчаянная, глубокая, невыносимая печаль, которая всегда жила у него в душе.

— И что с ней стало? — она нежно пожала ему руку. — Может быть, если ты расскажешь…

— Я еще никому об этом не рассказывал, — ответил он. — Один Господь знает, что я натворил.

Она попыталась поднять голову, но он ласково положил ей на макушку руку, чтоб она этого не делала.

— Но если ты католик, а отец Хуан — твой исповедник, ты должен ему исповедаться. И он даст тебе прощение. Разве не так все у вас происходит?

Он долго молчал. Если б она сидела сейчас с другим парнем, прижав вот так голову к его груди, было бы слышно, как бьется его сердце. Молчание между ними было таким долгим, что грозило превратиться в пропасть. И если только что Дженн боялась темноты, то сейчас испугалась еще больше.

— Я не знаю, кто такой отец Хуан, — сказал он наконец. — И не в его власти давать прощение. Он может лишь отпускать грехи. Прощает один только Бог.

— И ты в это веришь?

— Я верю в то, что существует божественный промысел, — тихо сказал Антонио.

— Но ты не знаешь этого наверняка.

Голос Дженн прозвучал громко, почти резко.

— Я знаю, что, если понадобится, я умру за тебя.

Антонио обернулся к ней и заглянул ей в глаза; его глаза, исполненные темно-красного сияния, светились любовью.

Клыки его стали расти, Антонио охватила жажда крови.

— Если что-нибудь случится с тобой, я умру первый.

Новый Орлеан

Аврора, Скай и Хеда

— Все, что ты мне тут наговорила — сплошная ложь, — проговорила Аврора. — Ты все подслушала. Ты знаешь о нашем плане. И хочешь быть на стороне победителей.

— Я… я… — заикаясь, проговорила Скай.

«О каком плане? О плане использовать Хеду в качестве живца?»

— Что ж, это правильный шаг. Мудрый. Я тронута.

— Благодарю вас, — Скай заставила себя улыбнуться. — Я вам признаюсь. Я услышала о вашем прибытии. И сказала себе, что мы должны быть вместе, я должна просить вашего позволения быть с вами. Мой «крестный отец» боится вас.

— Тоже благоразумный шаг, — Аврора вздернула голову. — И что ты мне можешь предложить?

— Свою преданность.

— А ты хороший охотник?

Этот вопрос чуть не сбил ее с ног. Неужели Аврора знает? Неужели она дразнит ее?

— Да, — ответила она, твердо глядя вампирше в глаза.

— Так… я хочу, чтобы кто-нибудь за ним поохотился. Не могу ждать, пока сам умрет. Он выполнил свою задачу. Война прекрасно всех развлекла. Впрочем, этот так называемый «мир» тоже, — она с издевкой произнесла последнее слово. — А мы тем временем занимаемся настоящей работой.

Скай сразу поняла, что услышала нечто чрезвычайно важное. Она мгновенно уловила момент: теперь надо использовать умение вести себя во время допроса как в качестве допрашиваемого, так и допрашивающего. Надо дать понять Авроре, что ей кое-что известно про эту «настоящую работу», а может, даже и больше, чем просто кое-что.

вернуться

64

Ничего (исп.).

54
{"b":"221947","o":1}