ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Такое распространение литературы на страницах «Франкфуртер Альгемайне» вовсе не вызывало положительного отклика литературной общественности, не говоря уже о коллегах из газет. Правда, меня все чаще называли «великим критиком» и даже «литературным папой», но я отнюдь не был уверен, скрывалось ли за этими «титулами» уважительно-дружеское отношение или они свидетельствовали, скорее, о злобе, намерении поиздеваться и побраниться. От моего внимания не ускользал иронический, пренебрежительный, а то и ядовитый оттенок этих адресованных мне обозначений или ярлыков. Никак не удавалось отделаться от подозрения, что все, за что меня восхваляли, одновременно ставилось мне в упрек.

Чем больше становился мой успех, тем чаще мне приходилось ощущать зависть и недоброжелательство, а то и нескрываемую ненависть. Я нередко страдал от этого, но утешал себя прекрасными словами Гейне: ненависть врагов может служить порукой тому, что он не так уж плохо отправляет свою должность. Прошло совсем немного лет, и мне пришлось услышать, что я забрал необычно много власти. Большой телевизионный фильм обо мне начинался даже со смелого утверждения, что руководимый мною литературный раздел «Франкфуртер Альгемайне» стал крупнейшим центром власти, когда-либо существовавшим в истории немецкой литературы.

Конечно же, слово «власть» звучит не особенно приятно, вызывая сразу же мысли, причем не всегда необоснованные, о злоупотреблении и произволе. Симпатии, как правило, оказываются не на стороне тех, кто осуществляет власть, а, скорее, на стороне страдающих или даже жертв. Что говорить, я стремился сосредоточить в своих руках столько власти, сколько считал необходимым, и это касалось не только редакционной работы. Мое участие в литературной жизни выходило в эти годы далеко за рамки редакции. Я участвовал в многочисленных жюри, был в 1977 году одним из инициаторов конкурса имени Ингеборг Бахман в Клагенфурте, а до 1986 года и председателем жюри этого конкурса.

Позволю себе задать вопрос: было ли это хорошо или плохо для литературы? В чьих интересах я пятнадцать лет руководил таким большим отделом во «Франкфуртер Альгемайне»? Я считал — в интересах литературы и думаю так до сих пор.

Я работал с раннего утра до позднего вечера, частью в редакции, частью дома. У меня практически не было свободных выходных, и полагавшийся мне отпуск я использовал неохотно и к тому же никогда не воспользовался им целиком. Я был усерден, неслыханно усерден. Но почему, собственно? Этого никто не ожидал или тем более не требовал от меня. То, что я делал, я не должен был всегда и безусловно делать сам, можно было кому-то перепоручить. Так зачем же большие усилия, постоянное напряжение? Ради литературы? Да, конечно. Не честолюбие ли побуждало меня продолжить традицию, заложенную евреями в истории немецкой литературной критики, традицию, на которую я давно опирался, продолжить ее на руководящем посту и в высшей степени публично, может быть, даже демонстративно? Конечно. Была ли моя страсть связана с тоской по родине, той родине, которой у меня не было и которую я, казалось, обрел в немецкой литературе? Да, и, возможно, в большей степени, чем я это осознавал.

Все эти ответы правильны, но они не затрагивают сути дела. Если я хочу быть честным до конца, то должен дать простой, хотя и разочаровывающий, ответ: за моим крайним усердием в работе — а ведь в конце концов в нем все и дело — скрывалось не что иное, как удовлетворение, которое мне приносила деятельность во «Франкфуртер Альгемайне». Не преувеличу, если скажу: приносила ежедневно. В ней полностью совпали хобби и работа, страсть и профессия.

Многочисленные серии, которые можно было в то время читать во «Франкфуртер Альгемайне», я готовил, руководствуясь причинами более или менее личного свойства. Ограничусь двумя примерами. Как события, происходившие в Германии и — с участием немцев — в других странах между 1933 и 1945 годами, отражались на жизни тех, кто был в те времена детьми и подростками? Не вопреки тому, что и я был тогда подростком, а именно потому мой интерес к этому вопросу никогда не ослабевал. Это и привело к появлению серии «Мои школьные годы в Третьем рейхе. Воспоминания немецких писателей», книжное издание которой еще и сегодня используется во многих школах.

Другой пример: что пользы в немецких романах первой половины XX столетия, которые я читал в юности? Так как я был не в состоянии сам проверить во всех случаях свои впечатления и воспоминания, то попросил ответить на этот вопрос многих писателей и журналистов, критиков и ученых. Результатом стала серия «Романы вчерашнего дня, прочитанные сегодня», простирающаяся от «Земли обетованной» (1900) Генриха Манна до «Смерти Вергилия» (1945) Германа Броха и позволяющая бросить второй, испытующий взгляд на 125 немецких романов. Так возник необычный путеводитель по немецкому роману, представлявший собой трехтомное книжное издание.

Как обстояло дело с открытием молодых талантов, не говоря уже об их поощрении? Это тягостное занятие, большей частью оказывавшееся напрасным и безуспешным. Тем не менее оно доставляло мне удовольствие. По крайней мере, один случай остался у меня в памяти. В начале августа 1979 года я участвовал в телевизионной дискуссии в Вене. Речь шла о женской литературе, причем не было ясно, что имели в виду устроители — литературу, созданную женщинами, предназначенную для них или о них рассказывающую? Когда я вошел в студию, там уже собрались четыре воинственно настроенные дамы. Они намеревались перед камерами растерзать меня, слывшего врагом эмансипации женщин, а то и женского пола как такового. Агрессивно настроен был и я, но интерес к предстоявшей дискуссии молниеносно исчез, когда я вдруг увидел, что одна из моих партнерш — необычная женщина. Прелестная и привлекательная, соблазнительная и очаровательная, короче говоря, чудесная.

Я был настолько пленен ею, что едва замечал других. Во время дискуссии эта женщина понравилась мне еще больше: она говорила очень умно и обнаружила в высшей степени симпатичную склонность соглашаться со всем, что говорил я. Мнимая дискуссия превратилась в тайный эротический диалог: сказанное мною предназначалось только ей, ее же слова, хотелось думать, адресовались мне. Сразу после передачи она должна была возвращаться в гостиницу. Женщина попрощалась с многозначительными словами: «Вы очень скоро услышите обо мне». И действительно, через несколько дней я получил от нее письмо с приглашением, а потом еще одно. Я послал ей одну из моих книг, а на приглашение не ответил. Дело зашло бы слишком далеко, если бы я объяснил причину своей сдержанности. Во всяком случае, я никогда больше не видел эту женщину, но имя ее следовало бы назвать — Лили Палмер.

Так как она столь быстро исчезла, у меня завязался разговор с другой участницей дискуссии, молодой германисткой, литературным редактором на радио Бремена. Не помню, о чем мы беседовали, но особенно информативным этот диалог, конечно же, не был. Я иронически заметил, что у нее в письменном столе, несомненно, лежит роман. «Нет, — ответила она с вызовом, — но время от времени я пишу стихи». В меня же точно бес вселился — я сказал ей: «Ну так пришлите мне какие-нибудь».

Впору было сказать с Шиллером: «И так всего одно лишь слово / Убийцу уличило злого». К моему большому сожалению, собеседница восприняла предложение всерьез. Через некоторое время я получил из Бремена четыре стихотворения, вероятно — я знал это по многолетнему опыту — плохие, просто никудышные. Сопроводительное письмо, скупо напоминавшее о нашей встрече в Вене, было необычайно кратким.

Я сразу же прочитал стихи, был восхищен и растроган. Такого еще не случалось в моей предшествовавшей практике во «Франкфуртер Альгемайне»: молодая женщина, пока ничего не опубликовавшая, прислала мне стихи, годные к печати, более того, стихи, доказывавшие, что немецкая лирика и сегодня может быть прекрасной. Я был полон решимости напечатать стихи молодого автора в газете. Позвонив Ульриху Грайнеру, тогда работавшему в литературной редакции «Франкфуртер альгемайне» (позже он несколько лет был заведующим отделом литературы «Цайт»), я попросил его, даже намеком не выдавая свою оценку, прочитать эти рукописи. Он быстро вернулся и взволнованно сказал: «Немедленно печатать». Мне надо еще было назвать ему имя автора, не указанное на рукописи. Ее письмо я куда-то засунул, но в корзине для бумаг нашел скомканный конверт, на котором еще можно было разобрать искомое имя: Улла Хан.

93
{"b":"221957","o":1}