ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Как-то раз мы гуляли поблизости от Кильхберга. Зная, что он помнит наизусть бесчисленное множество стихов, я попросил его почитать что-нибудь. Он начал с латинских стихов Горация и Овидия, затем последовали немецкие: Гейне, Эйхендорф, снова и снова Гёте. Я спросил, что означает для него Гёте. Голо ответил что-то вроде того, что Гёте так же необходим ему, как воздух для дыхания или свет, без которого мы не можем жить. Потом я много раз слышал, пока речь шла о поэте, слово «благодарность».

Без перехода я спросил Голо о его отношении к отцу, Томасу Манну. Он не уклонился от темы, но отвечал односложно. Теперь я слышал совсем другие слова — страх, отвращение, горечь и, конечно же, ненависть.

Когда мы проходили мимо Кильхбергского кладбища, он предложил посетить могилу Конрада Фердинанда Мейера. О том, что здесь же похоронены Томас и Катя Манн, не упоминалось. Когда Голо Манн умер в 1994 году, и он был похоронен на Кильхбергском кладбище, но, в соответствии с его недвусмысленным желанием, возможно дальше от могил родителей. И действительно, его могила расположена непосредственно у стены кладбища.

Возвращаясь в Цюрих, я думал, что никогда за всю свою жизнь не встречал человека, который так страдал из-за своего отца и который был бы так обязан поэзии, как Голо Манн, несчастный сын гения и счастливый поклонник, благородный энтузиаст литературы.

МАКС ФРИШ, ИЛИ ВОПЛОЩЕНИЕ ЕВРОПЕЙСКОГО

Я хорошо помню свою первую встречу с Максом Фришем. Это произошло в октябре 1964 года в гостинице «Луизенхоф» в Ганновере, входящей в сеть отелей «Кастен». Тогда была его очередь выступать в «Литературном кафе». Я очень радовался, так как испытывал слабость если не к его пьесам (за исключением дидактической пьесы без назидательности «Бидерман и поджигатели»), то к романам и дневникам.

Едва придя в «Луизенхоф», я сразу же отправился вниз, конечно, надеясь встретить там одного из двух других участников, и из галереи второго этажа увидел господина, который спокойно и, пожалуй, несколько скучая прохаживался по вестибюлю гостиницы. Это и был Макс Фриш. Я остался на галерее, оттуда наблюдая за ним и думая: так этот приветливый и почти величественно выглядящий господин и есть тот человек, который написал «Штиллера» и «Homo Фабера» и кому мы обязаны великолепными «Дневниками»? Воплощение мировой литературы? Тут же мне пришло в голову другое и только на первый взгляд более скромное определение: воплощение европейской литературы.

Я, не испытывая никаких сомнений, подошел к нему и вежливо представился. Я был уверен, что никакой осечки быть не может. И верно, едва услышав мое имя, Фриш просиял. Он крепко и сердечно пожал мне руку, может быть, — кто знает? — знаменитый человек хотел даже обнять меня. Во всяком случае, он сказал не без торжественности: «Я благодарю вас». Так как я рассчитывал только на дружеское обращение, то молча и выжидающе посмотрел на него. Он быстро добавил: «Я очень благодарен вам за вашу речь». Теперь мы оба были растроганы. И кто-то из нас (думаю, он) нашел спасительные слова, пусть и неоригинальные: «Пойдемте в бар».

Установить причины всего происшедшего оказалось несложно. Незадолго до нашей встречи вышел почти пятисотстраничный роман Фриша «Назову себя Гантенбайн». Он много лет работал над книгой и, понятно, не был теперь ничем в мире заинтересован больше, чем откликами критики. Они не заставили себя ждать.

«Ди Цайт» опубликовала большое эссе о «Гантенбайне» моего тогдашнего соратника Ханса Майера. Крупный ученый мог сказать на соответствующую тему много важного и разъясняющего, но на поставленный им же самим вопрос о том, хорош роман или плох, он никак не хотел отвечать. Тут и полному тупице стал бы ясен смысл происходившего: какие бы мысли ни посетили рецензента в связи с «Гантенбайном», он мало что смог извлечь из романа и в конце концов отверг его.

Фриш не только ощущал разочарование, он чувствовал себя задетым и оскорбленным — ведь в 60-е годы влияние и авторитет «Цайт» в сфере литературной критики были особенно велики. Но уже через две недели там же появилась вторая, также очень обстоятельная статья о «Гантенбайне». Ее написал я, выступив в защиту романа. В этой «речи в пользу Макса Фриша» я основательно полемизировал с Хансом Майером.

Автор «Гантенбайна» испытал двойное удовольствие: я похвалил его роман и поставил под сомнение все аргументы Майера. Только моя критическая статья и была причиной в высшей степени сердечного приветствия, которого я удостоился в фойе гостиницы «Луизенхоф». Я уже достаточно давно занимался своим ремеслом, чтобы не строить иллюзий. Я знал, что отношение автора к критику почти всегда зависело от одного-единственного обстоятельства — от того, как критик оценил этого автора, в особенности — и это самое важное — его последнюю книгу.

После моего выступления в поддержку «Гантенбайна» Фриш, как нетрудно понять, оставался расположенным ко мне. Это расположение усилилось после моей хвалебной рецензии на новый том его прозы «Дневник 1966–1971 гг.», написанной в 1972 году. Я объявил Фриша «классиком в современности». Еще с большим воодушевлением я писал в 1975 году о его книге «Монток». Не могу полностью исключить, что тогда он считал меня хорошим критиком.

Тем не менее наши отношения складывались не без трений и не вполне гармонично. Важнейшая причина заключалась в том, что я был очень заинтересован в привлечении Фриша хотя бы к эпизодической работе литературного отдела «Франкфуртер альгемайне». Я писал ему, звонил, встречал то здесь, то там. Я постоянно предлагал ему темы, которые, как казалось, для него могли быть особенно привлекательны. Он отвечал быстро и по-дружески, только эти ответы постоянно сводились к отговоркам. В любом случае рукописи от Фриша я так и не получил.

Но в 1977 году Фриш огорошил меня подарком, прислав великолепную гравюру — его портрет работы Отто Дикса. Как несколько позже сообщил мне писатель, этот дар должен был вознаградить меня за разочарование, которое он оказался вынужденным неоднократно доставить мне. По его словам, все дело заключалось в том, что некоторые политические акценты, свойственные «Франкфуртер Альгемайне», неприемлемы для него. Поэтому он не хочет писать для этой газеты и не будет делать этого и впредь.

Писатели, будь они знамениты или нет, не всегда обязательные люди, независимо от того, признают ли они это сами. Вот и Фриш еще раз ошеломил меня посылкой — на этот раз, в начале 1978 года, несмотря на его печальное для меня заявление, как раз рукописью. Это был фрагмент его пьесы «Триптих», которая до тех пор не печаталась и не ставилась. Я очень обрадовался, но радость оказалась недолгой. О публикации этого текста не приходилось и думать. Хуже того, во всем «Триптихе» не было ни одной сцены, которая подходила бы для публикации во «Франкфуртер Альгемайне», и это испугало, это прямо-таки ошеломило меня. Кстати, как выяснилось немного позже, ни один театр в Федеративной республике не проявил готовности инсценировать эту пьесу. Ситуация не изменилась и до сих пор.

Мне не понравилась и следующая работа Фриша — повесть «Человек появляется в эпоху голоцена». Я сразу понял, что нельзя высказываться об этой книге. Насколько меня интересовала тема, настолько же я ощущал повесть чуждой мне, вымученной. Может быть, я не прочувствовал ее тон, ее стиль? Я не сожалею, что считал уместным молчать о некоторых книгах, скорее, мне стоит упрекнуть себя в том, что я не молчал по поводу иных публикаций. Так как я предпочел тогда не писать об этой повести, отношения между Фришем и мной, хотя и отстраненные, но все же корректные, не были испорчены — пока, по крайней мере.

Я охотно вспоминаю о посещении его маленькой цюрихской квартиры на Штоккерштрассе в мае 1980 года. Важнее, в том числе с точки зрения последствий, оказался мой визит в следующее жилище Фриша, необычно светлую и просторную квартиру, расположенную, как и прежняя, в центре Цюриха, на Штадельхоферштрассе. Он выбрал эту квартиру потому, что поблизости от нее находилось все, что было Фришу настоятельно необходимо. Прежде всего он назвал аптеку. Квартира была очень хороша, но шум строительства городской железной дороги в непосредственной близости доставлял много беспокойства. Шум, по словам хозяина, стоял невыносимый. Тем не менее Фриш приобрел эту квартиру еще и потому, что ему было трудно найти подходящую квартиру в основном из-за своей репутации. Я поинтересовался, при чем здесь репутация.

98
{"b":"221957","o":1}