ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Ореховый Будда
Научись вести сложные переговоры за 7 дней
Элиза в сердце лабиринта
Авернское озеро
Крампус, Повелитель Йоля
Древний. Расплата
Чапаев и пустота
Ругаться нельзя мириться. Как прекращать и предотвращать конфликты
Сису. Поиск источника отваги, силы и счастья по-фински
A
A
* * *

Через месяц после прибытия Суворова в Кончанское его навестила дочь Наташа со своим сыном. Это очень развлекло опального фельдмаршала, он повеселел, бодрее относился к своей участи. Но через два месяца гости уехали, старик остался один. Жизнь его становилась все более тяжелой.

Вындомский отказался от обязанностей надзирать за Суворовым, сославшись на плохое свое здоровье. Из Петербурга повелели переложить эти обязанности на соседнего с Суворовым помещика Долгово-Сабурова. Тот также отказался, приведя какие-то веские причины. Тогда вспомнили о Николеве, безграмотном отставном чиновнике, подвернувшемся однажды под руку и так ретиво выполнившем тогда поручение перевода Суворова из Кобрина.

Особой инструкцией на Николева возлагались обязанности:

«Всемерно стараться ведать, от кого будет он (то есть Суворов. – К. О.), иметь посещении, с каким намерением, в чем он с посещателями, или порознь, будет упражняться, какие разговоры произнесены будут, и не произойдет ли каковых либо рассылок, от кого, куда, чрез кого, когда и за чем».

«О писменном его самого и находящихся при нем производстве наблюдать найприлежнейше».

«Когда бы он, граф Суворов, вознамерился куда-нибудь поехать в гости, или на посещение кого-либо, то представлять ему учтивым образом, что, по теперешнему положению его, того делать не можно».[98]

В конце сентября Николев приехал в Кончанское. При первой встрече его с опальным фельдмаршалом произошел следующий диалог: «Я слышал, что ты пожалован чином? Правда, и служба большая! Выслужил, выслужил, продолжай этак поступать, еще наградят». Николев на это возразил, что долг верноподданного – исполнять волю царя. Суворов ответил: «Я бы этого не сделал, сказался бы больным».

Бесцеремонность нового надсмотрщика была хорошо известна Суворову. Нервы его не выдержали, и он отправил Павлу отчаянное письмо: «Сего числа приехал ко мне коллежский советник Николев. Великий монарх, сжальтесь, умилосердитесь над бедным стариком. Простите, если чем согрешил».

На этом письме император наложил резолюцию: «Оставить без ответа».

Николев следил за каждым шагом Суворова, вскрывал его корреспонденцию, наблюдал за тем, встречается ли он с кем-нибудь, «учтиво» препятствовал фельдмаршалу отлучаться даже поблизости из Кончанского. Эта мелочная опека терзала старика.

Из Петербурга приходили унылые вести: самое имя Суворова вытравляется из армии, отданной во власть Аракчеева, истекавшей кровью под фухтелями и шпицрутенами.[99]

Кроме всего этого, у фельдмаршала начались денежные неприятности.

Император дал ход всем искам и денежным претензиям, которые, как из рога изобилия, посыпались на Суворова. Павел приказывал взыскивать с опального полководца по самым невероятным счетам: например, за то, что три года назад по устному распоряжению фельдмаршала израсходовали 8 тысяч рублей на провиантские нужды армии, а провиантское ведомство их не покрыло. Дошло до того, что один поляк учинил Суворову иск за повреждения, нанесенные его имению русской артиллерией в 1794 году. Сумма претензий превысила 100 тысяч рублей, при годовом доходе Суворова в 50 тысяч. На Кобринское имение был наложен секвестр.[100] Все это тем более нервировало Суворова, что он – в противовес дворянским традициям – ненавидел долги. «Не подло бедно жить, а подло должну быть», не раз твердил он Аркадию.

Унижения, клеветы и обиды волновали Суворова.

По целым дням он ходил из угла в угол, не имея живой души, с кем можно было бы поделиться своими мыслями. Смертельная тоска овладевала им. Иногда ночью, когда ему не спалось, он уходил в темный лес и ходил там до утра.

В домике своем он завел «птичью горницу» и нередко подолгу просиживал посреди говорливых пернатых обитателей ее. Вообще он любил всякую «живность». При своем домике он держал четырех лошадей «за верную службу в отставке и на пенсии» (лошади уже охромели). В иные дни он вдруг присоединялся к игравшим в бабки ребятам и проводил целые часы за этим занятием.

Неизменным спутником его был верный Прошка, беззаветно преданный своему господину. С Прошкой Суворов был всегда прост и ласков.

На одной прогулке Прошке, шедшему следом за Суворовым, взбрело на ум напроказить, и он, на потеху мужикам, принялся копировать Суворова. Неожиданно обернувшийся фельдмаршал застиг его в самом разгаре его усилий.

– Гум, гум, Прошенька, – кротко сказал он и, как ни в чем не бывало, продолжал свой путь.[101]

Павел все ждал, что старый фельдмаршал принесет повинную. При всем своем сумасбродстве он понимал, какое неблагоприятное впечатление производит ссылка Суворова не только в России, но и за границей. Видя вокруг лишь покорность и поклонение, Павел не сомневался, что и старик-фельдмаршал скоро обломается и если не присоединит прямо своего голоса к хору восхвалений, то выразит хотя бы согласие вернуться в ряды армии на вторые роли, для отвода глаз Европе. Но время шло, а Суворов не сдавался. Больше того: он не проявлял никаких признаков раскаяния. Случился, например, такой эпизод. В Кончанское прибыл курьер от императора; Суворов принял его в бане.

– Кому пакет?

– Фельдмаршалу графу Суворову.

– Тогда это не мне: фельдмаршал должен находиться при армии, а не в деревне.[102]

«Петербургско-кончанская» баталия продолжалась. Державин посвятил этому периоду жизни Суворова такие строки:

Смотри, как в ясный день, как в буре,
Суворов тверд, велик всегда!
Ступай за ним! – небес в лазуре
Еще горит его звезда.

Кончилось тем, что первый шаг сделал император. В феврале 1798 года он приказал родственнику Суворова, молодому князю Андрею Горчакову, «ехать к графу Суворову, сказать ему от меня, что если было что от него мне, я сего не помню; что может он ехать сюда, где, надеюсь, не будет повода подавать своим поведением к наималейшему недоразумению». Одновременно было дано распоряжение об отзыве из Кончанского Николева.

Вряд ли существовал еще хоть один русский деятель, по отношению к которому тщеславный и самолюбивый Павел сделал подобный шаг. И вряд ли кто-нибудь, кроме Суворова, отказался бы от этого приглашения пойти на компромисс. Но Суворов именно так поступил; он сразу решил для себя вопрос: не идти ни на какие сделки, лучше жизнь в ссылке в глухой деревне, чем хотя бы косвенное одобрение «прусских затей» императора. Все его дальнейшее поведение было подчинено этому решению.

Сперва он вообще отказывался ехать в Петербург. Потом, уступая племяннику, выехал, но с необычайной медлительностью, проселочными дорогами, «чтобы не растрястись». Горчаков отправился вперед. Государь с нетерпением, даже с тревогой, ждал приезда Суворова. Он потребовал, чтобы его уведомили, как только фельдмаршал появится в столице.

Суворов приехал вечером. Павел уже лег, когда ему доложили об этом. Он вышел, сказал, что принял бы Суворова тотчас, но уже поздно, и он переносит аудиенцию на утро. В 9 часов Суворов с Горчаковым вошли в приемную. По дороге в Петербург старый полководец понаблюдал новое устройство армии, и все виденное только укрепило его в принятом решении.

Окинув взором расфранченных, важничавших генералов, он тотчас же приступил к обычным «шалостям»: одному сказал, что у него длинный нос, другого с удивлением расспрашивал, за что он получил чин и трудно ли сражаться на паркете; с царским брадобреем, крещеным турком Кутайсовым, заговорил по-турецки.

Аудиенция у императора длилась больше часа. Павел проявил небывалое терпение, десятки раз намекая, что пора бы Суворову вернуться в армию. Фельдмаршал оставался глух. В первый раз Павел опоздал на развод, все пытаясь уломать несговорчивого старика. К разводу был приглашен и Суворов. Снова началось ухаживание государя за фельдмаршалом: вместо обычного учения солдат водили в штыки. Суворов почти не глядел на учение, подшучивал над окружающими и, наконец, уехал домой, несмотря на испуганные заклинания Горчакова, что прежде государя никто не смеет уходить с развода.

вернуться

98

Инструкция Николеву (которого, между прочим, нередко ошибочно называют Николаевым) приведена здесь в выдержках. Полный текст ее можно найти в «Чтениях в обществе Истории и древностей российских», 1862, № 4.

вернуться

99

Наказание фухтелями сводилось к ударам палашом плашмя. Шпицрутены – длинные, толстые, гибкие прутья.

вернуться

100

Секвестр – запрещение, налагаемое на частное имущество актом государственной власти.

вернуться

101

Прошка (Прохор Дубасов) вообще был на исключительном положении. Багратион, например, здоровался с ним за руку. Суворов хотел дать ему вольную, но не успел. В 1802 году это сделал его сын Аркадий (несмотря на противодействие Варвары Ивановны).

вернуться

102

По словам французского писателя Гийоманш-Дюбокажа непринятое письмо содержало якобы разрешение переменить местожительство.

38
{"b":"221983","o":1}