ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Это также никоим образом не противоречит тому факту, что существуют страны, которым удавалось избегать войны в течение достаточно долгого времени. Война не просто служит власти, она и есть власть; вспомним эпизод у Свифта, когда лилипуты сражались друг с другом на расправленном носовом платке Гулливера, несмотря на то, что слабому сражаться в присутствии сильного — значит обречь себя на поражение и насмешки. Это отчасти может служить объяснением того, почему такие страны, как Дания и Нидерланды, когда-то воевавшие с сильнейшими, ныне заняли пацифистскую позицию, а также почему они в будущем, возможно, откажутся от такой позиции. То же самое верно в отношении таких заклятых врагов, как Франция и Германия, Венгрия и Румыния, Болгария и Югославия, которые в не столь отдаленном прошлом буквально готовы были вцепиться друг другу в горло. Когда после 1945 г. они попали под покровительство намного более сильных держав, вероятно, стыд не в меньшей степени, чем другие причины, заставил их прекратить споры. Однако все возвращается на круги своя. Уже сегодня налицо признаки того, что по крайней мере в Восточной Европе и в республиках Советского Союза история эта еще не закончилась.

Даже знаменитый швейцарский нейтралитет возник в одно время с тринитарной социальной структурой и с появлением государства, ее воплощающего. Eidgenossenschaft[77] разнородных швейцарских кантонов была образована в 1291 г. под давлением войны, и если бы не общий враг, им бы не было особой нужды давать клятву в оказании взаимопомощи. На протяжении трех столетий после этого люди гор имели репутацию народа, чья воинственность не знала себе равных, и в качестве наемных солдат они были излюбленным выбором любого правителя, начиная с Папы Римского. Последовавшую за этим перемену нельзя понять с помощью традиционного объяснения швейцарского нейтралитета — географическим положением страны. Ясно, что в этом случае нейтралитет основан на существовании государственных границ и самих государств, а также на том, что последние располагают возможностями, чтобы не допустить пересечения их границ кем-либо. Однако если принять во внимание, что суть конфликтов низкой интенсивности заключается именно в игнорировании границ и государств, то вывод очевиден. Уже были случаи, когда французские, западногерманские и итальянские террористы искали убежища в Швейцарии; вероятно, можно утверждать, что у террористических организаций есть связи в этой стране. Стоит только странам, граничащим со Швейцарией, ввязаться в конфликт низкой интенсивности, нет сомнения, что придет время, когда швейцарский народ тоже охотно ввяжется в драку.

Все вышесказанное сводится к тому, что для того, чтобы объяснить возникновение войны, не обязательно постулировать существование каких-то иных целей, помимо нее самой. В данной книге много говорилось об изменении целей, ради которых велись вооруженные действия в разные времена и в разных местах, однако при всех этих менявшихся обстоятельствах сама война всегда принималась как нечто данное. Несомненно, грядущие поколения будут выстраивать различные цепочки рассуждений для того, чтобы оправдаться перед собой и другими за войны, которые они будут вести, и некоторые такого рода рассуждения мы наверняка даже не сможем сегодня вообразить. При этом останется прежним очарование самой войны, которым никак нельзя пренебречь. Вряд ли хоть одна попытка понять, спланировать и провести войну окажется успешной, если не учесть эту привлекательность; и даже если она будет учтена, то вряд ли это принесет большую пользу, если эта самая привлекательность не будет ценима, лелеема и любима ради нее самой. Таким образом, традиционную стратегическую мудрость придется поставить с головы на ноги. В определенном смысле война в большей степени, чем любой другой вид человеческой деятельности, может иметь смысл только в том случае, если она рассматривается не как средство, а как цель. Какой бы неприятной ни была правда, но она заключается в том, что реальная причина существования войн — это то, что мужчины любят воевать, а женщины любят мужчин, которые готовы сражаться ради них.

Еще раз повторимся: суть войны заключается не в том, что представители одной группы людей убивают представителей другой, а в том, что они, в свою очередь, готовы быть убитыми в ответ, если это будет необходимо. Следовательно, для того чтобы установить вечный мир, пришлось бы каким-то образом искоренить готовность, даже стремление людей идти на любой риск, вплоть до риска быть убитыми. Данная книга не решит вопрос о том, заложено ли это стремление в нас от природы и, по словам Фрейда, присуще ли каждому из нас стремление к смерти. Даже если такое желание в людях и существует, вряд ли оно локализовано в какой-то определенной зоне головного мозга и не связано ни с какими другими желаниями. Если судить по тому, как действуют психотерапевтические препараты на тех, кто их принимает, вероятно, людей удалось бы избавить от этого желания, только превратив их в зомби: т. е. одновременно убив в них все характерные человеческие качества, такие, как игривость, любопытство, находчивость, творческие способности и даже радость жизни. Все эти качества роднит друг с другом то, что они подразумевают преодоление неизвестности. В той степени, в какой познание непознанного имеет результатом ощущение человеком собственной силы и является проявлением этой силы, все перечисленные человеческие качества сами по себе — жалкое подобие войны. Если говорить словами Гельмута фон Мольтке, вечный мир — это мечта. Если принять во внимание цену, которую нам пришлось бы заплатить за это, возможно, эту мечту даже не повернется язык назвать прекрасной.

Сказать, что война подразумевает игру со смертью, не значит приравнять ее к самоубийству; как показывает история крепости Масада, самоубийство — это не начало войны, а ее конец. За исключением вмешательства в мозг человека, вероятно, единственный способ искоренить войны — настолько усилить власть правительства, чтобы сделать исход войны известным заранее. Представляется возможным, хотя едва ли вероятным, что установившийся во всем мире единый режим репрессивного, тоталитарного, диктаторского типа однажды предпримет попытку достичь этой цели. Вероятно, такой режим мог бы установиться только после большой ядерной войны, в которой одному центру власти каким-то образом удалось бы уничтожить все остальные, но при этом самому не оказаться уничтоженным. За ядерными бомбардировками последовали бы масштабные полицейские операции, предположительно, в пораженной радиацией среде. Укрепив свою власть, режиму пришлось бы положиться на всепроникающий полицейский аппарат, а также на сложную технику, способную постоянно держать всех и каждого под наблюдением. Для того чтобы лиц, входящий в узкий круг избранных, невозможно было перехитрить, переманить на другую сторону (или чтобы предупредить всякого рода небрежность с их стороны), пришлось бы полностью автоматизировать и управление, и техническое обслуживание применяемой техники. Полностью автоматизированное устройство для чтения человеческих мыслей — более примитивное устройство не подошло бы — пришлось бы подключить к человеческому мозгу, чтобы оно могло оказывать влияние на тот посредством химических или электрических воздействий. Людей контролировали бы роботы, и сами люди превратились бы в роботов. Реальность одновременно напоминала бы и книгу Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», и произведение Джорджа Оруэлла «1984». Она была бы настолько ужасной, что по сравнению с ней даже война выглядела бы благословением.

Третьим возможным способом искоренить желание воевать, и следовательно, сами войны, стало бы участие в них женщин, но не в качестве вспомогательного персонала или тайным образом, а в качестве полноценных и равных партнеров. Здесь не место развивать тему психологических различий между полами, зачастую вымышленных, и относительной значимости биологических и социальных факторов, определяющих эти различия. Достаточно повторить, что, за исключением совершенно разной роли полов в физиологических процессах размножения, деторождения и вскармливания потомства, ничто не было более характерным для взаимоотношений мужчин и женщин на протяжении истории, чем нежелание мужчин допускать женщин к участию в войнах и боях. Во все времена мужчины возмущались, если им приходилось играть женскую роль, поскольку сие оскорбляло их мужское достоинство; вплоть до того, что это иногда применялось в качестве наказания. Если бы мужчин заставили воевать вместе с женщинами или против них, то либо война превратилась бы в пародию (кстати, это и есть обычный способ увеселения во многих культурах), либо мужчины с отвращением сложили бы оружие. Каким бы желанным ни был для некоторых такой исход, он принадлежит к области вымысла. Можно заподозрить, что если бы мужчин поставили перед выбором, они скорее отказались бы от женщин, нежели от войны.

вернуться

77

«Конфедерация, клятвенный союз» (нем.). — Прим. пер.

78
{"b":"221990","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Что такое лагом. Шведские рецепты счастливой жизни
Игра престолов
Не смогу жить без тебя
Миллион решений для жизни: ключ к вашему успеху
Укроти свой мозг! Как забить на стресс и стать счастливым в нашем безумном мире
Другой Ледяной Король, или Игры не по правилам (сборник)
Новая ЖЖизнь без трусов
Принцип рычага. Как успевать больше за меньшее время, избавиться от рутины и создать свой идеальный образ жизни