ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ne rononkwe? — повторила она вопросительно.

— Мужчины… воины… храбрецы. Они так называют себя, Kahnyen’kehaka.

Слова индейцев могавков звучали странно для него, чуждые и в тоже время знакомые. Он увидел на ее лице настороженность и понял, что его говор звучит странно для нее — не так, когда кто-то неловко использует иностранное слово, а так, как иногда делает ее отец, небрежно смешивая гэльские и шотландские языки в поисках нужного слова.

Роджер глядел вниз на ружье, как если бы не видел его прежде. Он не смотрел на нее, но чувствовал, что она подошла ближе, все еще нерешительная, но готовая понять его.

— Ты… жалеешь об этом?

— Нет, — сказал он и посмотрел на нее. — То есть, я сожалею, что так получилось. Но не жалею, что сделал это, нет.

Он заговорил, не останавливаясь в поисках слов, и был удивлен и почувствовал облегчение от того, как верны они были. Он сожалел, как и сказал ей, но его сожаление не имело никого отношения к смерти. Он был рабом в Шейктауне и не испытывал большой любви к могавкам, хотя среди них были и порядочные люди. Он не собирался убивать, он только защищался. Он сделал бы это снова при тех же обстоятельствах.

Все же язвочка вины жила в нем — понимание того, как легко он забыл про эту смерть. Kahnyen’kehaka пели и рассказывали истории о своих мертвых и, сидя вокруг огня в большом доме, вспоминали предков в нескольких поколениях, перечисляя их деяния. Внезапно он подумал о Джейми Фрейзере, когда тот с лицом, освещенным светом большого костра сбора, перечислял людей по имени и месту их происхождения. «Стань рядом со мной, Роджер, певец, сын Джеремии МакКензи». Может быть, Иэну Мюррею жизнь среди могавков не показалась совершенно чуждой.

И все же он смутно чувствовал, будто лишил неизвестного мертвеца не только жизни, но и имени, стремясь погрузить его в забвение, притворяясь, что убийства никогда не было, спасая себя от этого знания. «И вот это, — подумал он, — неправильно».

Ее лицо было спокойным, но не застывшим, ее глаза смотрели на него с состраданием. Однако он отвел взгляд на ружье, ствол которого он держал, и увидел, что его грязные пальцы оставили черные жирные пятна на металле. Она потянулась и забрала ружье, протерев пятна подолом рубашки.

Он позволил забрать его и теперь стоял, вытирая пальцы о свои бриджи.

— Просто… не кажется ли тебе, что если ты должен убить человека, то это должно быть сделано с какой-то целью? Намеренно?

Она не ответила, но ее губы на мгновение сжались.

— Если ты застрелишь кого-нибудь из этого ружья, на это будет причина, — сказала она спокойно и поглядела на него внимательными синими глазами, и он увидел, что выражение, которое он принял за сострадание, было фактически яростным спокойствием, как маленькие язычки голубого пламени на прогоревших поленьях.

— И если ты должен застрелить кого-то, Роджер, я хочу, чтобы ты сделал это осознанно.

Сделав две дюжины выстрелов, он смог попасть в деревянные чурбачки, по крайней мере, дважды. Он продолжал бы упорно стрелять, но она видела, что руки его стали дрожать, когда он прицеливался. От усталости он начал чаще промахиваться, и это было плохо для него.

Или для нее. Ее груди начали болеть, переполнившись молоком. Она должна что-то с этим сделать.

— Пойдем, поедим, — сказала она с улыбкой, забрав у него мушкет. — Я голодна.

Стрельба, перезарядка, установка мишеней не давали им замерзнуть, но была почти зима, и воздух был холодный. «Слишком холодный, — подумала она с сожалением, — чтобы можно было голыми лечь в папоротники». Но солнце еще грело, и она предусмотрительно упаковала в рюкзак вместе с обедом два старых одеяла.

Он молчал, но это было уютное молчание. Она наблюдала, как он нарезал ломтики твердого сыра, опустив темные ресницы, и восхищалась его длинноногой фигурой, быстрыми ловкими пальцами, нежным ртом, немного поджатым, когда он сконцентрировался на своей работе. Пот скатывался по его загорелой скуле.

Она не знала, как реагировать на то, что он рассказал. Однако она понимала, что он должен был рассказать ей об этом, даже если ей не нравилось слышать или даже думать о времени, которое он провел с могавками. Это были тягостные времена для нее — одинокой, беременной, неуверенной, что снова увидит его или своих родителей — и также для него. Она потянулась и взяла кусочек сыра, коснувшись его пальцев, потом наклонилась вперед, подставляя губы для поцелуя.

Он поцеловал их, потом сел прямо, его глаза прояснились и сияли мягким чистым светом; тени, преследующие его, исчезли из них.

— Пицца, — сказал он.

Она моргнула и рассмеялась. Это была одна из их игр, когда они по очереди вспоминали о вещах, которых им не хватало, вещах из того времени — прошлого или будущего, как посмотреть.

— Кока-кола, — сказала она быстро. — Я думаю, я могу сделать пиццу, но что хорошего в пицце без колы.

— Пицца с пивом вполне пойдет, — уверил он ее. — И у нас может быть хорошее пиво, хотя самодельное варево Лиззи — далеко не пара Лагеру МакЭвана.[83] Но ты действительно можешь сделать пиццу?

— Не вижу, почему нет, — она откусила сыр, сморщившись. — Этот не подойдет, — она потрясла желтым кусочком и отправила его в рот. — Слишком резкий вкус. Но думаю…

Она сделала паузу, прожевывая и глотая сыр, потом запила большим глотком сидра.

— Сидр, думаю, хорошо пойдет с пиццей, — она опустила кожаную фляжку и слизнула сладкую каплю с губы. — Но сыр нужен другой, может быть, овечий. Па привозил такой из Салема, когда ездил туда в последний раз. Я попрошу его привезти еще и посмотрю, как он тает.

Она раздумывала, прищурившись от яркого солнца.

— У мамы много сушеных помидоров и тонны чеснока. Я знаю, у нее есть базилик — не знаю насчет орегано, но думаю, могу обойтись без него. А лепешка, — она махнула освободившейся рукой. — Мука, вода и жир, больше ничего.

Он рассмеялся и вручил ей булочку с пикули и ветчиной.

— И таким образом пицца появилась в Колониях, — произнес он и поднял фляжку с сидром в знак приветствия. — Людям всегда интересно откуда появляются большие изобретения, теперь мы знаем!

Он говорил легко, но его голос звучал странно, и он не сводил с нее взгляда.

— Возможно, мы действительно знаем, — спустя мгновение мягко сказала она. — Ты когда-нибудь думал об этом — почему мы здесь?

— Конечно, — его зеленые глаза потемнели, но все еще были ясными. — Ты тоже?

Она кивнула и откусила булочку с ветчиной; маринад оставил во рту острый привкус лука. Конечно, они думали об этом. Она, Роджер и ее мать. Конечно, этот проход сквозь камни был не зря. Должен. И все же… Хотя ее родители редко говорили о войне и сражениях, но из того немногого, что они говорили — и больше из того, что она читала — она знала, как случайно и бессмысленно иногда происходят события. Иногда тени встают, и в них прячется безымянная смерть.

Роджер раскрошил пальцами последний кусочек хлеба и бросил крошки в сторону. С дерева слетела синица и стала клевать их. Через несколько секунд к ней присоединилась целая стая, подчищая крошки, словно пылесосом, и весело щебеча. Он потянулся, вздыхая, и лег на одеяло.

— Хорошо, — сказал он, — если ты поймешь, ты скажешь мне, не так ли?

Ее сердце стучало о грудину, маленькие разряды электричества щипали соски. Она не смела думать о Джемми, даже самый маленький намек на него, и молоко полилось бы потоком.

Не позволяя себе думать об этом слишком много, она через голову сняла рубашку.

Роджер смотрел на нее мягкими блестящими глазами, похожими на мох под деревьями. Она развязала льняную полосу на груди и ощутила холодное прикосновение воздуха. Взяв груди в ладони, она почувствовала, как они тяжелеют и покалывают, наливаясь молоком.

— Иди сюда, — сказал она мягко. — Скорее. Ты мне нужен.

Они лежали полуодетые, запутавшись в порванном одеяле, сонные и липкие от подсохшего молока, и тепло окружало их соединенных тела.

вернуться

83

Сорт шотландского пива с середины 19 века.

71
{"b":"222028","o":1}