ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Не отставали по части хищений и всевозможные частные и земские банки с различными кредитными обществами и учреждениями. Так, в одесском коммерческом банке растрачено было более ста тысяч рублей: в харьковском обществе взаимного кредита не досчитались более трехсот тысяч, вследствие чего общество это, имевшее одних вкладов свыше чем на миллион, прекратило платежи и пустило по миру до пяти тысяч семейств харьковских обывателей; в романовском общественном банке растрачено было семьдесят тысяч рублей, и виновные отделались либо выговором по суду, либо были оправданы; в херсонском земском банке тоже обнаружена была очень крупная растрата при ревизии, и т. д., и т. д. И в то время как одни просто расхищали, другие общества выступали в поддержку разных сомнительных и дутых, а особенно еврейских, предприятий, не отступая для этого ни перед какими акционерными скандалами в общих собраниях. Так, московское кредитное городское общество, попав под владычество еврейской клики, явно стало способствовать переходу московских домов в еврейские руки, и там, где прежний владелец дома не мог добиться под него самой скромной ссуды в «обществе», — покупщик-еврей, приобретая этот самый дом, сейчас же получал под залог его громадные деньги. В этих случаях «общество» не стеснялось даже миллионными ссудами, лишь бы только еврейское домовладение преуспевало и множилось в первопрестольной. И жиды все более и более захватывали Москву в свои руки, даже до того, что не постеснялись наконец устроить свою грязную микву против храма Христа Спасителя.

Состояние общества в эту эпоху было какое-то путаное, неопределенное, — кавардак какой-то, — и это не только в городе, но отчасти и в деревне. С одной стороны, целым синклитом избирают Салтыкова в почетные члены Харьковского университета, как обличителя и преследователя «общественного зла»; с другой — в Боровичском уезде крестьяне живьем сжигают бабу Аграфену Игнатьеву, в качестве колдуньи, в полной уверенности, что заслужат себе за это всеобщее одобрение, а никак не порицание начальства, так как тоже обличают и преследуют-де «обчественное зло». Г-да Стасюлевич со Спасовичем, с одной стороны, ратуют за «расширение прав печати», за свободу слова; с другой — они же производят с понятыми обыск и выемку в редакции «Нового Времени» и тянут редактора и автора к суду, за какое-то, обидное для их самолюбия, стихотворение. В Тамбовской губернии какой-то пожилой иеромонах одного монастыря и ризничая соседнего с ним женского монастыря, то же преклонного возраста, слюбившись между собою, оставляют монашество, соединяются браком и открывают в Усмани питейное заведение — и провинциальная газетка находит это «отрадным явлением», а некоторые столичные газеты перепечатывают известие об этой «современной идиллии», совершенно соглашаясь со своею провинциальной сотоваркой. В публичные сады, кафе-шантаны и опереточные театры беспрепятственно допускаются воспитанники и воспитанницы средних и низших учебных заведений, вопреки запрещению министра народного просвещения, и это безобразие вызывает наконец циркуляр Харьковского генерал-губернатора, так как «на этих публичных увеселениях и представлениях не всегда соблюдаются правила благопристойности и приличия, к явному оскорблению общественной нравственности»; циркуляр этот взывает к поддержке «всех благомыслящих людей», — а благомыслящие люди, в качестве «отцов», отвечают в газетках будирующими заявлениями, что они, «как отцы», сами-де знают, как лучше вести своих детей и что начальство напрасно-де позволяет себе врываться в домашний порядок их быта и стеснять их бедных, и без того уже измученных Толстовскою системой, детей даже в невинных развлечениях и прогулках, на которых если они и бывают, то по большей части вместе со своими родителями. В Орле гласный Нарышкин высказывает в земском собрании свой взгляд на женские гимназии, что они, давая воспитание детям бедных горожан, отрывают их от своей среды и возбуждают в них такие потребности, удовлетворять которым те не могут, — а «деятели и сеятели», вместе с газетными корреспондентами-«отцами», начинают за это поносить имя Нарышкина, яко зол глагол, и пытаются даже поднять против него уголовный процесс «за оскорбление родителей». Гвардейский офицер Ландсберг желает жениться «для карьеры» на дочери своего, высокопоставленного начальника, и для поддержания себя, в качестве жениха, в приличной обстановке до свадьбы, не находит лучшего способа как зарезать своего благодетеля, старика Власова. В апреле 1880 года, в петербургском окружном суде разбиралось уголовное дело братьев Висленевых, Катенева, Кутузова и нескольких «этих дам», обвинявшихся в подделке временных свидетельств 1-го восточного займа; Висленевы и Кутузов были осуждены на каторгу, — и известная часть «прессы» дружно и злорадно возопила: «Вот оно, русское дворянство! Вот каковы его представители!» Но в августе того же года и в том же самом суде фигурировал, в качестве подсудимого, присяжный поверенный Евгений Корш, обвинявшийся в нескольких преступлениях по своему званию (мошенничество, обман своих доверителей, Шереметева и князя Урусова, и растрата их денег, более тридцати тысяч рублей). Обвиняемый объяснял свои деяния на суде рядом жизненных неудач, в особенности неудач своих литературных предприятий, которые оканчивались или запрещением издававшихся им газет, или таким сужением их программ, по распоряжению главного управления по делам печати, что они проваливались с крупным дефицитом. К удивлению, присяжные его не оправдали, и Корш отправился на житье в Томскую губернию; но либеральная «пресса» на этот раз не вопила и не злорадствовала, — напротив, она всячески старалась заминать и замалчивать это крупное, в общественном смысле, дело, и без того уже поставленное на судебную сцену в самый глухой сезон, так как тут проворовался свой брат, либеральнейший юрист и издатель, сын известного в свою пору либерального редактора. А между тем, в то самое время, как «пресса» обмалчивала дело адвоката Корша, из провинции сыпались беспрестанные жалобы на подобную же адвокатскую деятельность. Дошло до того, что в одну из городских дум (Бобринецкую, Херсонской губернии) гласными ее официально было внесено заявление о крайних беззакониях, творимых местными патентованными адвокатами, деятельность которых, по словам заявителей, «не может быть терпима обществом и законом». В подтверждение этих слов, выставлялся целый ряд мошенничеств, подлогов, замотания и присвоения себе доверительских денег, кражи документов, подкупов свидетелей и т. д., причем гласные косвенно обвиняли и личный состав своих мировых учреждений. Городская дума постановила ходатайствовать пред министром юстиции о назначении в Елисаветградский округ сенаторской ревизии, ввиду того, что обыватели сильно страдают не только от адвокатских плутней, но зачастую и от потворствующих им неправильных решений мировых судей названного округа. Но сенаторской ревизии им не назначили, — потому сами же они этих судей себе выбирали. Известия о подкупах присяжных заседателей довольно часто появлялись в это время в газетах, наряду с безобразными оправдательными приговорами, всяческими хищениями, конокрадством, дошедшим до ужасающих размеров, порубками, поджогами, грабежами и «интересными» убийствами, с женщинами, или из-за женщин. Уголовные процессы того времени нередко носили пикантно-кровавый характер. Девица Качка, например, в Москве, в веселой компании студентов и студенток, распевая песни, вдруг застреливает ни с того, ни с сего студента Байрашевского, человека совершенно ей постороннего. В обществе ходили тогда слухи, что это-де «жребий», вроде Веры Засулич, но суд признал ее только психопаткой и отдал под больничный присмотр, впредь до выздоровления. В роли quasi-политических убийств являлись иногда чуть не дети, — таково было убийство близ Орла двух лодочников, совершенное тремя воспитанниками одесского технологического училища Гумидовых, Войцеховским и Триборном. Любители же более легкой пикантной уголовщины услаждались тогда интересными воровскими похождениями красивой и шикарной жидовки Блювштейн, известной более под прозвищем «Соньки-золотой ручки».

46
{"b":"222030","o":1}