ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Пустяки ты говоришь, Ефимыч. — Извини, голубчик! — не поверила ему девушка. — Не он меня определил, не ему и смещать меня, — другие есть на то, посильнее.

— Толкуй тоже! — мотнул головой Ефимыч. — Не знаем мы, что ли?! Поедет этта в город, переговорит тихим манером с кем следувает, а ты и собирай, значит, пожитки…

«Странный попечитель», — подумалось Тамаре. — «И имя какое-то странное, совсем не русское, — Алоизий… Откуда он, и кто и что он такое?» — задалась она вопросом, который, в виду последнего сообщения Ефимыча, показался ей существенно для нее важным. И в самом деле, что это за «сила» такая, которая играет учителями, как пешками, и ворочает всею судьбой их по своему капризу, если только это правда? Сообщение Ефимыча было далеко не из успокоительных, и она решила себе справиться обо всем этом, при случае, у священника, которому кстати намеревалась сделать сейчас же свой первый визит. Ей хотелось познакомиться с ним и его семьею покороче и разузнать от них об условиях местной жизни, о местных отношениях, о людях, с которыми так или иначе придется сталкиваться в своей деятельности, о помещиках и иных соседях, — есть ли между ними люди образованные, семейные, с которыми можно бы было и стоило бы познакомиться, а также можно ли где и через кого именно добывать для прочтения книги, журналы и газеты… Все это казалось ей нужным, даже необходимым, для того чтобы хоть сколько-нибудь на первых порах осмотреться и приспособиться к обстоятельствам в новом и совершенно незнакомом ей месте.

III. У «БАТЮШЕК»

У священника, отца Никандра, Тамара сразу натолкнулась на совершенно неожиданную для нее сцену. На ее вопрос, можно ли видеть батюшку и нельзя ли, мол, доложить о ней, простоватая батрачка, не уразумев даже смысла последней, совсем необычной для нее, фразы, добродушно сказала «пожалуйте» и растворила перед девушкой дверь из сеней в «чистую комнату».

Обстановка этой единственной в доме «чистой» комнаты, вообще довольно скудная, со старенькою сбродною мебелью, видимо, досталась отцу Никандру в приданое за женою от тестя. Здесь прежде всего бросился в глаза Тамаре переддиванный стол, и это потому, что на нем, казалось бы, совсем еще не ко времени, увидела она полуштоф водки, а рядом с ним миску, наполненную куриными яйцами и завязанную новеньким ситцевым платком с пестрыми разводами. Рядом с этою миской лежал большой кус вареной солонины на тарелке и целый каравай пшеничного ситника на белом полотенце с узорчатыми концами.

Гореловский «батюшка», человек еще молодой, лет тридцати, с пушистою белокурою бородкой и такою же шевелюрой, которую его супруга собственноручно заплетала ему на ночь в мелкие косички, а поутру взбивала гребнем кверху «против ворса», отчего шевелюра эта, либерально подстриженная на затылке, являлась как бы неким пышным ореолом, разлетавшимся от чела его в стороны. Одет он был в коричиевый подрясник, опоясанный широким поясом, на котором все тою же супругой собственноручно были вышиты ему некогда гарусом ярко-пунцовые розы и бутоны с ярко-зелеными листьями. Из-под подрясника выглядывали у батюшки кончики «модных» триковых брюк, сереньких в клетку. В момент появления Тамары, он несколько нервною походкой шагал от угла до угла по комнате, заложив руки за спину, и горячо возражал что-то благообразному пожилому мужику в новой синей чуйке, который в свой черед что-то ему доказывал по пальцам, стоя у стола с закусками.

Тамара, мельком окинув взглядом всю эту сцену и обстановку, в нерешительности остановилась на пороге. Священник быстро повернулся на ходу в ее сторону и уставился на нее вопрошающим взглядом. Несколько смущенная девушка отрекомендовалась ему в качестве новой учительницы и поспешила извиниться за то, что, кажется, она попала сюда не со-всем-то вовремя и нарушила своим приходом деловую беседу. Он тоже как будто смутился в первое мгновенье, не зная как быть с этою гостьей-невпопад, которую, вдобавок, и сплавить-то некуда, но затем сразу же оправился и изобразил на лице саму приятную улыбку.

— Нет, отчего же, милости просим! — приветливо успокоил он Тамару. — Нисколько не вовремя… напротив… Садитесь, пожалуйста; попадья моя сейчас придет, — она, кажись, там по хозяйству что-то с батюшкой на огороде копается… А меня прошу извинить пока, — любезно прибавил он с повинным поклоном. — Вот, с сим субъектом дело надо кончить.

— Я, может, мешаю вам, — предупредительно осведомилась девушка.

— Н…нет, отчего же… Дело житейское: сына женить хочет, — вот и ведем по сей статье дипломатические переговоры.

Благообразный мужик налил между тем стаканчик водки и, со степенным поклоном, осторожно, чтобы не расплескать, поднее его батюшке. — Пожалуйте-с!

— Да не угощай! — отбояривался тот. — Ведь сказано тебе, до обеда не приемлю.

— Пригубьте хоша! — вторично поклонился в пояс мужик. — Не обессудьте, батюшка! Не побрезгуйте!

— Да уж пригубил раз, будет с тебя.

— Вторительно-с! Не откажите… по чести просим.

— Да ты что ж это, Иван Савельев, себе думаешь?.. Ты думаешь, я на твою водку польщусь?., а?..

— Пожалуйте! — снова поклонился мужик не отступая с полным стаканчиком от священника.

— Нет, постой… Ты думаешь, накачу, мол, батьку в мякоть, так он и сдаст? — Ни-и-и, друг сердечный, эту тактику брось!.. А сказано тебе четвертную, и шабаш!

— Помилуйте, батюшка, — взмолился мужик. Отец Никандр, помилосердствуй!.. Шутка ль сказать, четвертную… Отколь я тебе возьму четвертную!..

— Отколь? — с веселым лукавством подмигнул ему батюшка и перевел с него такой же взгляд на Тамару, точно бы заискивая в ней сочувствия и молчаливой поддержки. — Отколь, говоришь ты. А поищи за голенищем, там в тряпице найдешь.

— Да нет же у меня таких деньгов, — вот как перед Истинным…

— Не божись, не божись, брат, не бери греха на душу, — все равно не поверю.

— Верь, отец, по чести говорю! — убеждал мужик, положив руку на сердце. — Бери красненькую, как даю… Прошу тебя, бери! Сам разочти-ка: ежели теперича за венчанье четвертную, да тебе угощенье, да на причт еще водки особливо, да для сватов водка, да кумовьям водка, да всей родне угощенье, да подарки, так это что ж?! — ведь это же мужику зараз одно разоренье!.. Что ж, я для тебя в петлю полезу, что ли?.

Но батюшка только улыбался на это шутливо и недоверчиво, и изредка подмигивал на него Тамаре, — дескать, полюбуйтесь, какого сироту казанскую из себя строит!

— Зачем в петлю, — в карман полезай, — посоветовал он. — Там найдется.

— В карман! — с укоризненным взглядом покивал на него мужик головою. — Шутишь, отец Никандр, все-то ты шутишь, а мне не до шуток… По чести прошу: бери, Христа нашего ради красненькую, отпусти ты душу мою!.. По рукам, что ли?

— Нечего, нечего, Иван Савельев, Лазаря-то петь! — замахал на него священник рукою. — Кабы ты и в самом деле неимущий был, ну, тогда мы бы тебе и даром повенчали, а ведь ты только скаред, жмот! Думаешь, не знаю я, как ты на селе кулачишь, последнюю меру овса с мужика за проценты выжимаешь? У тебя десять тысяч в банке капиталу лежит, а ты на причт каких-нибудь двадцати пяти рублей жалеешь, торгуешься, как жид какой, Лазаря из себя строишь!.. Нечего, брат, — мужик богатый, вытянешь!

— Легко сказать, вытянешь! Побыл бы ты в моей шкуре… Ну, слышь, отец, — решительным тоном заговорил он наконец после краткого раздумья. — Уж так и быть, два рублика накину! — Двенадцать… а?.. Бери двенадцать, по-божески, чтобы ни вам, ни нам не обидно…

— Сказано тебе «слово твердо», и не приставай — оборвал его речь батюшка. — Прощай, брат, — некогда мне тут с тобой бобы разводить, — отваливай с Богом!.. А на угощении твоем спасибо… Солонинка-то только, кажись, тово… Ну, да всякое даяние благо!

Иван Савельев, со вздохом сокрушения мотнув головою, осторожно поставил на стол невыпитый стаканчик и стал в раздумчивой нерешительности, потупясь в землю и переминаясь с ноги на ногу.

— Что ж ты стоишь? — воззрился на него священник. — Не до тебя, брат, теперь, — извини! И то вот сколько времени гостью ждать заставил… Уж извините, сударыня, — обратился он к Тамаре. — соскучились, пожалуй, приходские дрязги наши слушать.

6
{"b":"222030","o":1}