ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Превращая заблуждение в ясность. Руководство по основополагающим практикам тибетского буддизма.
Искусство убивать. Расследует миссис Кристи
Тенистый лес. Сбежавший тролль (сборник)
Город под кожей
Сглаз
Самогипноз. Как раскрыть свой потенциал, используя скрытые возможности разума
Рой
Мужчины с Марса, женщины с Венеры… работают вместе!
Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают
A
A

1812 год. Пожар Москвы - i_018.jpg

Ф.В. Ростопчин. Гоавюра Г. Мейера с портрета П.Э. Гебауэра. 1818 г.

К 8 часам вечера 1 сентября Ростопчин получил уведомление от главнокомандующего объединенными русскими армиями М.И. Кутузова о том, что войска, не принимая сражения, спешно оставляют Москву. Теперь московскому главнокомандующему оставалось совсем немного времени, чтобы привести в действие давно замысленный им план уничтожения города. Он отдал распоряжение Ивашкину вывезти из Москвы пожарные насосы[221], провел тайное совещание с чинами полиции, где они получили инструкции на предмет организации поджогов в городе по вступлении в него французов; наконец, рано утром 2-го отправил своего адъютанта В.А. Обрескова в «яму», где тот приказал выпустить примерно полторы сотни арестантов, предварительно потребовав от них клятвы перед иконами в исполнении «патриотического долга»[222]. Однако двое арестантов, содержавшихся в «яме», в число выпущенных на свободу не попали. Ими были Верещагин и Мутон. Их Обресков доставил в дом Ростопчина на Лубянке.

Около 10 утра[223] 2 сентября московский главнокомандующий был уже готов отбыть из столицы и после беседы с сыном Сергеем, которого застал выходившим со слезами на глазах из спальни своей матери (жена Ростопчина Екатерина Петровна и их дочери уже несколько дней как отбыли в Ярославль), узнал, что весь двор перед дворцом заполнен толпою московского простонародья. Большей частью это были те самые люди, которые по своей детской доверчивости к «начальству» весь день накануне простояли на «Трех горах», тщетно ожидая словоохотливого графа, а теперь, узнав об оставлении Москвы, в полном неведении и в смятении столпились у дома Ростопчина, запрудив обширный двор и прилегавшую к нему улицу. Многие были с оружием и в сильном подпитии. Обстоятельства разыгравшейся далее здесь трагедии не до конца ясны в своих деталях, но в общих чертах восстанавливаются достаточно убедительно.

Тот двухэтажный барочный дворец (на взгляд современного человека, несколько приземистый, но не лишенный изящества), перед которым 2 сентября 1812 г. произошла трагическая сцена, стоит до сих пор. С двух сторон его окружают большие флигели, которых в 1812 г. еще не было, а двор, выходящий на Большую Лубянку, был еще более обширным. Он-то и оказался 2 сентября 1812 г. заполнен московским людом. Задний двор, также достаточно обширный, и в те годы отделенный от переднего двора кирпичной стеной, был совершенно свободен. По центру дворца находится парадный вход с не очень высоким крыльцом, а над входом, на уровне 2-го этажа, возвышается балкон. На этот балкон и выбежал около 10 утра 2-го сентября 1812 г. Ростопчин, чтобы прокричать народу: «Подождите, братцы: мне надобно еще управиться с изменником!» После этого Ростопчин зашел с балкона в дом и спустился вниз на крыльцо, куда под конвоем вывели Верещагина и Мутона. Конвойными были ординарцы Ростопчина полицейские драгуны офицер А. Г. Гаврилов и вахмистр П. Бурдаев (оба они много лет спустя поделятся своими воспоминаниями о том дне). За Ростопчиным, в дверях, а частью возле крыльца, сгрудилась его свита человек в 10. Среди свитских был адъютант московского главнокомандующего В.А. Обресков, чьи устные воспоминания об этом событии, хоть и через третьих лиц, также дошли до нас[224]. Впрочем, в 1825 г., незадолго до своей кончины, описал эту сцену и сам Ростопчин в «Записках о 1812 годе», и в реконструкции некоторых деталей нам сегодня приходится опираться именно на эти, весьма субъективно составленные, а то и намеренно искажавшие картину события, строки. Помимо «Записок» сохранился еще ответ Ростопчина на запрос московского прокурора Ф.М. Желябужского, в котором московский главнокомандующий сознательно исказил не только детали, но и смысл расправы над Верещагиным, пытаясь представить дело так, будто именно столпившийся народ был не только исполнителем «казни», но еще и судьей «предательства» Верещагина[225].

Итак, Ростопчин вышел на крыльцо и спустился во двор, куда двое полицейских драгун уже вывели Верещагина и Мутона. Толпа, надо полагать, немного отхлынула назад и образовала перед крыльцом своего рода полукруг. Ростопчин, переживший бессонную ночь, раздраженный на М.И. Кутузова, который обманул его, не дав как следует подготовиться к поджогу Москвы, и находясь под впечатлением грозности замысла, который он все же решил осуществить, — сжечь и разграбить Москву — теперь решился принести человеческую жертву! Молодой купчик, который в своем благородстве брал вину на себя и отводил обвинения от врага Отечества — Ключарева — должен был умереть адской смертью, а кровь его еще более возбудить патриотизм московской толпы!

Ростопчин схватил Верещагина за руку и закричал народу: «Вот изменник! От него погибает Москва!»[226] Несчастный Верещагин, побледнев как полотно, только и успел тихо сказать: «Грех вашему сиятельству будет!»[227], как Ростопчин махнул рукой и закричал вахмистру Бурдаеву «Руби!». Бурдаев стоял как вкопанный и «не подымал рук». Тогда Ростопчин в гневе закричал на Гаврилова, в чьем эскадроне был Бурдаев: «Вы мне отвечаете своею собственною головою! Рубить!» Гаврилов скомандовал: «Сабли вон!» Бурдаев машинально выхватил палаш и вскинул вверх. То же сделал и Гаврилов. Гаврилов и нанес первый удар Верещагину по лицу, вслед за ним ударил и Бурдаев. Верещагин упал, обливаясь кровью.

Ростопчин сразу обратился к Мутону, который стоял здесь же, в поношенном «сюртучишке, испачканном белой краской, простоволосый и с молитвенником в руках» (Ростопчин). Он ожидал участи, только что постигшей Верещагина, и читал молитву. Растопчин в «Записках» так воспроизвел свои собственные слова, сказанные Мутону: «Дарую вам жизнь, ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему Отечеству». По знаку главнокомандующего толпа расступилась, и Мутон бросился бежать.

В письме Александру I Ростопчин несколько иначе воспроизвел эту фразу: «Потом я сказал Мутону, ожидавшему такого же конца: поди скажи Наполеону, что один несчастный, которого я наказал, был единственный из всей Москвы, оказавшийся неблагодарным к своему государю. Я сказал народу пропустить Мутона и он спасся»[228]. Аббат А. Сюрюг, чья церковь Св. Людовика фактически выходила на задний фасад дома Ростопчина, вложил в уста градоначальника такие слова: «Что до тебя, француза, то прошу впредь никогда не злословить в отношении страны, которая тебя приняла с благосклонностью». Затем, выдержав паузу, сказал: «Ступай, я прощаю тебя, но когда твои соотечественники-разбойники сюда придут, расскажи им, как мы наказываем изменников своей родины»[229]

Так как история с Мутоном, помимо Ростопчина и Сюрюга, никем более не описывалась, были даже предположения, что она вообще могла быть плодом фантазии: «Этот француз не был ли, известный нам по уголовному производству в 1812 году, Петр Мутон, осужденный тогда, при разглагольствовании с дворовым человеком доктора Шлегеля, в произношении неприятных для России слов? Но этот француз, за дерзость свою, был наказан кнутом и сослан на поселение»[230]. В 1869 г. на страницах «Русского архива» случился даже спор по поводу слов Ростопчина, сказанных тогда Мутону. П.А. Вяземский приписал Ростопчину следующую фразу: «Поди, расскажи твоему царю, как наказывают у нас изменников». Это оспорил сын бывшего московского главнокомандующего А.Ф. Ростопчин. По его мнению, отец сказал Мутону: «Поди расскажи твоему царю, что ты видел единственного изменника, которого произвела Русская земля!» «Слова эти, — заметил А.Ф. Ростопчин, — имеют более глубокий смысл и в них заключается объяснение факта»[231].

вернуться

221

Бумаги, относящиеся… Ч. 1. С. 96.

вернуться

222

Narichkine M-m (nee comtesse Rostopchine).Op. cit. P. 168. См.: Земцов В.Н. Ростопчин, уголовники и московский пожар 1812 г. С. 105–125.

вернуться

223

В определении часа, когда произошло избиение Верещагина, мы вынуждены ориентироваться исключительно на записки Ростопчина. Между тем, в воспоминаниях Бестужева-Рюмина говорится о чиновнике, который пришел в архив Вотчинного департамента в Кремле прямо от лубянского дома, где только что произошла расправа. По мнению Бестужева-Рюмина, чиновник появился в департаменте в 8-м часу утра! И все же многое говорит о том, что расправа над Верещагиным произошла около 10 утра. Это, помимо всего прочего, подтверждает и письмо Ростопчина жене, помеченное 8-ю утра и написанное, конечно же, до трагической сцены, разыгравшейся перед дворцом главнокомандующего. Письмо привела в своих воспоминаниях дочь Ростопчина Н.Ф. Нарышкина: «Когда ты получишь это письмо, Москва будет превращена в пепел, да простят меня за то, что вознамерился поступать, как Римлянин, но если мы не сожжем город, мы разграбим его. Наполеон сделает это впоследствии — триумф, который я не хочу ему предоставлять» (Narichkine M-m (nee comtesse Rostopchine). Op. cit. P. 171). Письмо было процитировано в литературе только однажды — А.Г. Тартаковским (Тартаковский А.Г. Обманутый Герострат. С. 91).

вернуться

224

Воспоминания В.А. Обрескова записал Д.Н. Свербеев со слов М.А. Дмитриева (РА. 1870. С. 519).

вернуться

225

Цит. по: Попов А.Н. Дело М. Верещагина в Сенате. С. 14–15; Шереметевский П.В. Указ. соч. С. 251. Вот эти строки: «Что ж касается до Верещагина, то изменник сей и государственный преступник был, пред самым вшествием злодеев наших в Москву, предан мною столпившемуся пред ним народу, который, видя в нем глас Наполеона и предсказателя своих несчастий, сделал из него жертву справедливой своей ярости».

вернуться

226

Современник и своего рода летописец событий 1812 года аббат А. Сюрюг вложил в уста Ростопчина более выспренный монолог: «Русский, недостойный своей страны, ты, дерзкий, предал свою родину и опозорил свою семью; твое преступление выше обычного наказания: кнута и Сибири; я тебя предаю мести народа, которого ты предал. Убейте предателя, который умрет под вашими ударами!» После чего, по словам Сюрюга, Верещагин умер под «ударами сабель и штыков» (Surrugue A. Mil huit cent douze. P. 22). М.И. Богданович (Богданович М.И. Указ. соч. С. 271–272) эту сцену воспроизведет по Сюрюгу.

вернуться

227

О словах, сказанных юношей перед смертью, вероятно, ходили слухи уже тогда, сразу после расправы. Поэтому Ростопчин в записках счел необходимым написать: «Он (то есть Верещагин — В.З.) упал, не произнося ни одного слова» (Цит. по: Наполеон в России глазами русских. С. 250). Этим Ростопчин только подтвердил, что несчастный все же что-то произнес.

вернуться

228

ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 109. Л. 73-73об.

вернуться

229

Surrugue A. Mil huit cent douze. P. 23. В передаче Сюрюга, Ростопчин обращался к Мутону на «вы» (“vous”).

вернуться

230

ЧОИДР. 1866. Кн. 4. Смесь. С. 258. Примечание О.Б.

вернуться

231

РА. 1869. № 1. Ст. 016; № 5. Ст. 935–936.

19
{"b":"222103","o":1}