ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

К вечеру того же дня генерал-адъютант Нарбонн был послан из Петровского с небольшим отрядом спасать от огня Слободской дворец (французские мемуаристы называли его исключительно Желтым дворцом). Отряд смог пробраться к дворцу, делая большие объезды из-за пожаров, только к 10 часам вечера. По дороге отряду попадалось «на улицах много вооруженных русских солдат, свободно разгуливавших», немало было и русских раненых, старавшихся «укрыться от пламени». Была встречена «толпа жителей, нагрузивших на свои повозки все наиболее ценное, и которых наши солдаты грабили». Нарбонн дал этим жителям эскорт, чтобы они смогли выбраться со своим скарбом в пригород. Достигнув Желтого дворца, люди Нарбонна убедились, что его уже невозможно спасти. Полюбовавшись напоследок роскошью обстановки и «свернув множество картин», они возвратились в Петровское[640].

Вечером 17-го отправился с десятью солдатами в ночную экспедицию бравый Бургонь. Той ночью они расправились с несколькими «поджигателями», попытались спасти от огня 17 русских раненых, успешно боролись с огнем в кварталах Мясницкой части. Продолжал идти сильный дождь, но пожар не унимался[641].

18-го сентября дождь, начавшийся накануне, продолжал идти. Ветер заметно ослабел. «Наевшись, огонь уже не был столь значительным», — вспоминал тот день по горячим следам Пейрюсс[642]. Однако во многих районах огонь еще продолжался и даже «вспыхнул в нескольких местах» (Сюрюг). Ряд участников событий, находившихся 18-го в Москве, даже утверждали, что пожары тогда заметно усилились. Так, Вьонне де Марингоне пишет, что ураган возобновился «с новой силой, так что было невозможно находиться на улицах и площадях. Я выглядывал в окно, изучая картину, которую стал представлять город…» В этот день Вьонне де Марингоне сам арестовал человека, который пытался поджечь дом, в котором расположился офицер. Вьонне де Марингоне не стал его расстреливать и приказал препроводить в тюрьму[643]. Сохранить дом все же не удалось[644].

Ларей, главный хирург Великой армии, также не уезжал из Москвы в Петровское. Он «остался в уединенном каменном доме, стоявшем во французском квартале (то есть в Мясницкой части. — В.З.) недалеко от Кремля». Оттуда он и наблюдал «ужасный пожар». Странно, но он полагал, что будто «пожар достиг высшей степени напряжения» только в ночь с 18-го на 19-е сентября[645].

По-видимому, такая разноголосица может быть объяснена двумя обстоятельствами. Во-первых, тем что люди, оставшиеся в городе, оценивали происходящее на основе того, что происходило непосредственно вокруг них. Во-вторых, несомненной путаницей, которая должна была возникнуть в их памяти, хотя бы и спустя только несколько дней после пережитых событий. Тем более, что день и ночь было тогда так легко перепутать! В любом случае ясно одно: 18-го сентября сильные пожары еще продолжались, и сохранялась явная угроза их нового усиления. Тем не менее, уже утром 18-го император решил возвратиться в Кремль[646].

Утро 18-го сентября было хмурым. Продолжал идти дождь. Несмотря на это, Москва все еще горела. Гарь, липкая грязь и зловоние заполнили полуразрушенные улицы Москвы и окрестности города. Благодаря волшебному дневнику, который вел обер-шталмейстер императора, мы и в этот раз с большой долей точности можем сказать, что около 9 часов утра Наполеон сел на жеребца по имени Моску (le Moscou — Москва!) и двинулся из Петровского по направлению к городу[647]. Он был в обычном сером рединготе и черной шляпе, его окружала большая свита и дежурные эскадроны. «Император возвратился из Петровского в Кремль, в ожидании предложений о мире, на который все еще надеялся»[648]. Эта фраза командира 4-го линейного полка Монтескьё Фезенсака удивительно емко, хотя и оставляя в стороне нюансы, вьгразила главный смысл происходившего события, «…он уверял себя, — писал об этом Сегюр, — что два таких великих имени, как Наполеон и Москва, соединенные вместе, окажутся достаточными для завершения всего. Поэтому он решил вернуться в Кремль…»[649] Наполеон как победитель должен был находиться в завоеванной столице, в самом ее сердце.

Первоначальный путь Наполеона, по выезде из Петровского, пролегал до Тверской заставы, среди биваков 4-го армейского корпуса. Вице-король Эжен Богарнэ был среди тех, кто сопровождал императора в тот день. Именно об этом участке пути нам поведал Сегюр: «Лагерь, через который ему (Наполеону. — В.З.) надо было проехать, чтоб достигнуть Кремля, имел странный вид. Он находился среди поля, покрытого густой холодной грязью. Везде были разведены большие костры из мебели красного дерева, оконных рам и золоченых дверей, и вокруг этих костров, на тонкой подстилке из мокрой и грязной соломы, под защитой нескольких досок, солдаты и офицеры, выпачканные в грязи и почерневшие от дыма, сидели или лежали в креслах и на диванах, крытых шелком. У ног их валялись груды кашемировых шалей, драгоценных сибирских мехов, затканных золотом персидских материй, и перед ними стояли серебряные блюда, из которых они должны были есть лепешки из черного теста, испеченные под пеплом, и наполовину изжаренное и еще кровавое лошадиное мясо. Странная смесь изобилия и нужды, богатства и грязи, роскоши и бедности! Между лагерями и городом постоянно встречались толпы солдат, тащивших добычу или гнавших перед собой, точно вьючных животных, мужиков, нагруженных добром, награбленном в их же столице»[650]. «Вступив в город, — продолжает далее Сегюр, — император был поражен еще более странным зрелищем. От всей огромной Москвы оставалось только несколько разбросанных домов, стоявших среди развалин! Запах, издаваемый этим поверженным колоссом, сожженным и обуглившимся, был очень неприятен. Горы пепла и местами оставшиеся стоять остовы стен и полуразрушенные столбы были единственными признаками пролегавших здесь улиц. Предместья были заполнены русскими, мужчинами и женщинами в полуобгоревшей одежде. Они блуждали, точно призраки, среди развалин». И далее: «Все дороги были загромождены; площади, как и лагеря, превратились в базары, где происходила меновая торговля…»[651]

Описание Сегюра является отнюдь не плодом поэтического воображения. «Счастливы те, кто не видел этого ужасного зрелища, этой картины разрушения», — сдержанно сообщает Коленкур, который сопровождал императора, о том возвращении в Москву[652]. Рядом с императором ехал и Богарнэ. «Город почти полностью превращен в пепел», — написал он вечером того дня жене. «Ты не можешь представить того ужасного спектакля, который мы наблюдали своими глазами во время этого пожара. Хорошо, если в городе осталось 80 (так в тексте. — В.З.) из 100000 жителей. Они здесь без пищи, без одежды, без того, чтобы укрыть свои головы в момент, когда придет то время года, которое здесь столь сурово; это внушает ужас!»[653].

Въехав в город через Тверскую заставу, император проследовал по Тверской-Ямской и Тверской до Страстной площади, на которой, повешенные на деревьях, болтались трупы «поджигателей», затем — по Тверской улице — до Кремля, в который въехал, скорее всего, через Никольские ворота. Судя по записям Коленкура, в Кремле император оставался недолго. Он пересел с Моску на жеребца Варшава (le Varsovie) и вновь отправился в город[654].

вернуться

640

Об этой экспедиции поведал Кастеллан (Castellane E.V.E.B. Op. cit. P. 155–156). Он отметил, что не осведомлен об участи свернутых картин. Может быть, они оказались в багаже Нарбонна?

вернуться

641

Bourgogne A.J.B.F. Op. cit. P. 27–33. В тексте воспоминаний (P. 27) явная описка. Последующие страницы (Р. 33) свидетельствуют о том, что Бургонь и его товарищи отправились в экспедицию не в ночь на 17-е, а в ночь на 18-е сентября.

вернуться

642

Пейрюсс — брату Андре. 21 сентября 1812 г. // Peyrusse G.J.Op. cit. P. 97.

вернуться

643

Vionnet de Maringone L.J. Op. cit. P. 31.

вернуться

644

После этого Вьонне перебрался в дом сенатора Нелединского-Мелецкого. Вселившись туда (вероятно, во второй половине дня 18-го), Вьонне потребовал от дворецкого, который немного говорил по-французски, вина. Тот ответил, что почти ничего не осталось, за исключением 28 бутылок, находящихся в погребе. На следующее утро — 19-го сентября — люди Вьонне де Марингоне сообщили, что дворецкий исчез вместе с вином и другими вещами (Vionnet de Maringone L.J. Op. cit. P. 32–33). Бургонь также сообщает, что 18-го сентября его части (полк фузилеров-гренадеров) были отведены квартиры, расположенные «недалеко от первой ограды Кремля, на прекрасной улице, большая часть которой была спасена от огня. Для нашей роты отвели большое кафе, где в одной из зал было два бильярда, а для нас, унтер-офицеров, [отвели] дом одного боярина, примыкавший к первому. Наши солдаты разобрали бильярды на много частей; некоторые из сукна сделали себе шинели» (Bourgogne A.J.B.F. Op. cit. P. 33).

вернуться

645

Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 311. Ларей писал жене 18 сентября 1812 г.: «Вынужден был день и ночь [находиться] на ногах, чтобы следить за распространением пожара и сохранять от него моё жилище» (Lettres inedits du baron Dominique Larrey. Л. 29).

вернуться

646

Московский немец врач А.В. Нордгоф утверждает, что сразу же после того как Наполеон покинул Петровское (правда, автор отнёс это к 20 сентября), туда ворвались казаки и предали всё огню (Histoire de la destruction de Moscou. P. 101).

вернуться

647

«Дорожный дневник Коленкура». P. 19. Note 1.

вернуться

648

Fezensac R.A.P.J. Op. cit. P. 56.

вернуться

649

Segur Ph.P. Op. cit. P. 191.

вернуться

650

Ibid. P. 191–192. Цитируя данный отрывок, мы воспользовались переводом русского издания: Граф де-Сегюр. Поход в Россию. М., 2002. С. 140.

вернуться

651

Ibid. Р. 193 194.

вернуться

652

Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. P. 21.

вернуться

653

Богарнэ — жене. Москва, 18 октября 1812 г., вечером // [Du Casse A.] Op. cit. Р. 48.

вернуться

654

«Дорожный дневник Коленкура» // Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. P. 19. Note 1.

50
{"b":"222103","o":1}