ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Извини, Галюська, я сейчас очень занят... Ужин где-то там, в кухне... — не отрываясь, пробормотал он, но его тихий равнодушный голос показался ей до обидного нетерпимым. Неужели он ничего не понимает? На мгновенье окинув взглядом склоненную фигуру мужа, она резко повернулась, и что-то горькое подступило к горлу...

Успокоившись, она вяло поужинала, прибрала посуду и сидела задумчивая, печальная, пока не услышала громкий голос Валентина:

— Галинка!

Он, довольный, радостный, посмотрел на нее:

— Вот слушай... — и стал читать про агитатора. Она сидела на диване, опустив голову, и покусывала губы.

— Что с тобой?

Валентин бросил листы, сел рядом и тревожно заглянул в ее глаза.

— Что случилось? Ну не молчи, говори, что случилось?

— Ничего... — тяжело произнесла Галина. Валентин властно повернул ее пасмурное лицо, посмотрел в ее полузакрытые глаза.

— Скажи, я должен знать... Понимаешь, — должен!

— Почему ты не спросил меня об этом раньше... — тихо прошептала Галина. — Мне так обидно, что ты не спросил, не увидел этого, когда я пришла.

Она рассказала Валентину о сегодняшнем педсовете, не утаивая и того, что Бурнаков заступился за нее.

— И это все? — повеселел Валентин. — Из-за выговора какой-то Глафиры Петровны ты и расстраиваешься? Ну, Галинка, не ожидал, что ты такая слабенькая на слезы... — он ласково поцеловал ее. — Проще всего — не обращать на это внимания.

— Но ты знаешь, как это неприятно, когда на тебя лгут, а ты должна сидеть, слушать и молчать да ловить на себе соболезнующие взгляды учителей. Нет, нет! Я не могу об этом вспоминать равнодушно.

Они еще долго говорили об этом, а Валентин нежно смотрел на нее и думал, что в ее горячем возбуждении, в словах, во всем ее поведении еще столько наивного, почти детского, что невольно думается: это не жена и не женщина, а милая-премилая младшая сестренка-девочка, которой надо в чем-то помочь. Это ощущение заполнило его всего, но вылилось в одной лишь короткой фразе:

— Моя маленькая...

Потом они вместе прочитали сделанную Валентином статью об агитаторе. Галина порадовалась за него, найдя, что статья написана удачно. Но странно, она начала ловить себя на тревожной мысли о Бурнакове. Почему о нем? Ах, да... он поступил очень благородно и решительно... Мысли снова вернулись к заседанию педсовета.

— Знаешь, Валюша, — улыбнулась она. — Мне все же не дает покоя этот педсовет. И почему-то Борис Владимирович вспомнился...

— Опять педсовет? — запротестовал Валентин. — Не хочу и слышать об этом!

— Но я же рассказать о Борисе...

— Нет, нет, — весело зажал себе уши Валентин. — Не хочу, не хочу.

Он вдруг привлек ее к себе и тихо сказал:

— Понимаешь, — не хочу. Запрещаю и тебе об этом думать.

Она вздохнула. Вздох получился грустный.

— Ну что ж, не буду.

А ласковое красивое лицо Бориса Владимировича опять промелькнуло в воображении. Да, он поступил честно.

Галина вытащила на стол стопу тетрадей и вскоре, увлекшись их проверкой, забыла обо всем.

А поздно ночью она опять вспомнила, что завтра встретится в учительской со всеми, кто были свидетелями неприятного случая на педсовете, и, подумав, шепнула Валентину:

— Ты спишь? Мне что-то нехорошо.

— Почему?

— Не знаю... — и неожиданно в приливе сердечной доверчивости заговорила:

— Какой-то смутный, непонятный для меня этот день... Даже не пойму...

Валентин ласково погладил ее голову и перебил:

— Спи, Галюська моя, спи. Завтра тебе рано вставать. Побереги нервы.

И, слабо поцеловав ее, он отвернулся к стене. Видно, так по-разному были настроены в эти минуты их чувства, что Галина, словно от удара, на миг замерла, закрыла глаза и вскоре ощутила, как по щеке прокатилась и упала на подушку теплая, теплая слеза. Тяжелая обида на нечуткость и равнодушие Валентина всколыхнулась в ее сердце.

17

Воскресенье Тамара провела дома. Она только что проснулась и, не вылезая из-под одеяла, перегнувшись гибким телом, достала лежащее на ночном столике зеркало.

Из зеркала на нее глянуло красивое лицо: пылающие губы, разметавшиеся по подушке в красивом беспорядке струйки кос, под темными глазами — синева.

«Это — вчера... — спокойно подумала Тамара, рассматривая темное пятно на белой шее. — И надо же было ему на этом месте целовать. Теперь придется запудрить. Смешной какой-то: говоришь ему, не надо здесь, а он и не слушает. Интересно, Лиля придет ко мне или нет? Вот уж, расскажу ей, будет смеху». Тамаре вспомнилось вчерашнее...

...Вечер встречи студентов с почетными шахтерами уже начался, когда Тамара вошла в зал. Встреча ее мало интересовала, важнее было, что в заключение вечера будут танцы.

— Тамара! — услышала она полушепот и догадалась: Аркадий. Усевшись рядом с ним, Тамара спросила:

— Лилю не видел?

— Она в первых рядах. А зачем тебе ее?

Тамара удивленно взглянула на Аркадия:

— Интересный ты, право. Она же мне подруга!

— Но мы договорились, что сегодня вечер мой. Вообще-то я не навязываюсь. — Аркадий повернулся и стал смотреть на сцену. Даже в профиль было видно, как упрямо сжались его губы.

«А он ведь... симпатичный», — неожиданно подумала Тамара, разглядывая его сбоку: курчавые белокурые волосы, небольшой нос и выпуклый чистый лоб

— Ну, не сердись... — тихо сказала она и, найдя его руку, пожав, взяла в свою. — Ты же знаешь, что я буду сегодня с тобой.

Это вырвалось как-то само собой, под впечатлением минуты. Уже недели две она старательно избегала Аркадия, увлекшись шумной, пестрой и, как ей казалось, интересной жизнью мнимых друзей. Аркадий казался ей примитивным, а иногда несносным со своими претензиями. Другое дело — увлекательные вечера у Лили, когда от тебя, собственно, ничего не требуют, только будь веселей, не задумывайся над мелочами жизни, бери от нее все, что возможно. Поняла Тамара — так легко, будто плывешь по волнам. Встречи с Аркадием казались ей теперь возвратом к будням. И все же, вспоминая его среди шумного вечера у Лили, Тамара долго не могла отделаться от мысли о нем и мрачнела, ясно понимая, что подумал бы он, увидев ее здесь, среди бездумно веселящейся компании. Но быть белой вороной на вечере у Лили не хотелось, и мысли об Аркадии незаметно уплывали куда-то в сторону, уступая место тому, что ее окружало. «Пусть все останется так, как есть, а дальше... Там видно будет».

Правда, вчера она уступила его просьбе: пришла на вечер во Дворец, хотя согласилась она больше из-за того, что и Лиля собиралась быть здесь. Но сейчас, сидя рядом с ним, ей неожиданно подумалось, что Лилю видеть не так уж хочется а хочется вот так, тихо и спокойно, отдыхая от недавних шумных вечеров, сидеть рядом с этим хмурым красивым пареньком, который, она знала это, любит ее. Захотелось отдохнуть от пестроты одежд, визгливой музыки, намеренно громкого смеха и острот кружка Лили.

— Ты не сердись, Аркадий, что я... — снова заговорила она, но сзади кто-то недовольно зашептал:

— Девушка, в любви объяснитесь потом. Не мешайте слушать.

Потом они пошли танцевать. В середине танцев Аркадий увел ее, разгоряченную от музыки, в сад. Лишь дошли до памятной скамейки, он обнял ее.

— Ты с ума сошел! — запротестовала она, но неожиданно обхватила его шею и горячо поцеловала в щеку.

— Томка! — охнул Аркадий.

А потом... Потом, едва они вошли снова в зал, Тамара разозлилась на себя. «Ну, зачем я с ним целовалась. Надо было подольше помучить. А теперь, конечно, он спокоен. Думает, что я его... Нет, врешь — я ничья. Вот посмотри...»

Начался вальс, и Тамара, оставив изумленного Аркадия, пошла танцевать с Павликом Мякининым, который — это знали все в техникуме — упорно за ней ухаживал. Павлик был щеголевато одет, недурен собою, но Тамара не могла без злости слушать его простонародную, или как она говорила, «крестьянскую» речь.

И все же она разрешила ему проводить себя до дому. Всю дорогу молча слушала горячие слова взволнованного парня, а перед домом высвободила свою руку от него.

17
{"b":"222132","o":1}