ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Валентин вспыхнул от стыда и, отбросив одеяло, вскочил.

— Стой, Ефим! О чем это ты?

— Ты не помнишь? — в голосе Ефима неподдельное изумление. — Не помнишь, как попал сюда? Это же сестренкина комната.

Валентин ошеломленно смотрит на Ефима, силясь вспомнить, как он очутился здесь?

— И что же дальше? — овладев собой, говорит он, отводя глаза от лукавого взгляда Ефима.

— Окосел ты вчера совсем, горе луковое, вот мы и повели тебя с Зинкой сюда. Пришли, она тебе постель разбирает, а ты лезешь ее целовать.

— Не может быть! — зябко повел плечами Валентин и нахмурился.

— Плюнь, горе луковое, на все! — добродушно посоветовал Ефим. — У мамаши еще бочонок браги под лавкой стоит, допивать надо... Собирайся!

Валентин хмуро покачал головой:

— Нет, Ефим. Я уезжаю сейчас же... — и, вставая, уже твердо сказал: — Да, уезжаю! Это самое лучшее...

Теперь опешил Ефим.

— Уезжаешь?! — изумленно зашептал он. — Но... но как же так?

Как же он не подумал, что Валентин вправе сделать это в любую минуту?

Ефим вдруг рассердился:

— Не пущу! Так друзья не делают!

— Нет, Ефим! Решено, и точка! — повеселел Астанин, находя необъяснимое удовольствие в мысли, что Ефим и все, что с ним связано, уже отходят в прошлое,

— Не обижайся, Ефим... Одному тебе придется распивать тот бочонок с брагой. Есть где отличиться... — насмешливо сказал он, одеваясь.

— А куда же ты поедешь? — мрачно, с явной неприязнью спросил Ефим.

Куда? Этого Валентин не решил. Но уж, во всяком случае, не мимо Шахтинска, где жила она, не знакомая еще Галинка.

 

В Шахтинске Валентин быстро отыскал нужную улицу. А вот и дом, где живет Галина. Тревожно, взволнованно бьется сердце. В голове моментально проносятся самые разные предположения о близкой встрече: одни — радостные, другие — беспокойные.

Круто повернувшись, Валентин уходит от дома и, теперь уже бесцельно, шагает по улице, не обращая внимания на неосторожные толчки торопливых прохожих.

«Что ж, вот я и здесь, в ее городе, — рассеянно посматривая вокруг, думает он. — Она, пожалуй, сейчас в школе. Может, вот это и есть ее школа?» Он останавливается, наблюдая, как из дверей огромного двухэтажного здания с криком и смехом вывалилась и стала растекаться в разные стороны шумная гурьба малышек. «Нет, она писала, что ее школа на окраине города», — вспомнил Валентин и, почему-то облегченно вздохнув, пошел дальше.

Лишь к вечеру, когда на зимние сумеречные улицы из окон зданий упал электрический свет, Валентин снова подошел к уже знакомому дому, решив, что Галина вернулась из школы.

И действительно, Галина пришла домой еще засветло, а сейчас, включив свет, проверяла ученические тетради. Работа требовала полного внимания, но в мыслях нет-нет да и промелькнут слова матери, которая, уходя в школу, будто мимоходом сообщила:

— Какой-то военный днем долго стоял у нашего дома. Не Валентин ли?

Галина смущенно промолчала, склонившись над тетрадью, но в душе была благодарна матери, что та разделяет ее беспокойство.

Нина Павловна ушла. Галина не раз тревожно подходила к окну, разглядывая с высоты второго этажа прохожих, но из военных никто не останавливался у дома. Больше месяца не пишет Валентин, и это молчание неожиданно: последние полгода письма от него приходили через два-три дня. Что же теперь случилось?

Услышав на лестнице твердые шаги, Галина замерла, затем тихо подошла к двери. Робкий стук показался ей удивительно громким и отчетливым...

Валентин притворил за собою дверь, поставил чемодан и мгновенно охватил взглядом стоящую перед ним девушку. «Вот она какая в жизни, сестра моего командира! Может быть, и не она это, не Галинка?» И не заметил, что назвал ее так, как шесть лет назад называл старший лейтенант Александр Васильевич Жарченко — первый командир Валентина в боевой обстановке.

Почти полгода стрелок-радист Валентин Астанин служил в экипаже старшего лейтенанта Жарченко. Они не только вместе летали. Жарченко всюду проявлял о нем братскую заботу, и Валентин не мог не оценить этого. Они сдружились так близко, что даже письма читали вместе.

Александр Васильевич письма получал часто. В одном из них сестренка Галя прислала ему фотографию.

— Пять лет уже не виделись, совсем взрослая Галинка стала, — вздохнул он, передавая фото Валентину. — Я ведь еще до войны начал службу... Двенадцать лет ей было, когда ушел.

С фотографии на Валентина глянула темноглазая девушка. Пушистые волосы заплетены в толстые косы. Джемпер, обтянувший ее маленькую грудь, делал Галинку очень похожей на девочку.

— Хорошая сестренка у вас... — сказал Валентин.

— Понравилась? — обрадовался Александр Васильевич и посмотрел на Валентина таким взглядом, что тот смущенно отвернулся.

— Кончится война — поедем к нам... — ласково положил ему руку на плечо старший лейтенант. — Хорошо у нас в Свердловской области, эх, как хорошо, Валентин!

Он растянулся на весенней траве и замолчал, видимо, вспоминая родные места.

А через несколько дней, вероятно, в те часы, когда наши войска ворвались в Берлин, старший лейтенант Жарченко был убит самым глупым для летчика образом: при возвращении на грузовой машине из штаба полка.

Трудно было Валентину писать первое письмо в семью Жарченко: нелегко сообщать родным, что человек, которого они ждут, уже никогда не переступит порог родного дома. Валентин не надеялся на ответ, но Галина написала. Он ответил ей, и так завязалась переписка. Валентин знал, что ей больно писать ему, и попросил не отвечать на очередное письмо, хотя понимал, что этим разрубает единственную связь с родными погибшего друга. Но Галина запротестовала, она не могла потерять из виду человека, который как-то связывал их семью с Александром, знал так много о фронтовой жизни брата.

Шло время, война кончилась, вернулись в семьи уцелевшие воины, а те семьи, куда они не вернулись, еще раз оплакали свое горе — может быть, еще горше, чем при получении похоронной. А время двигалось вперед и вперед, и Валентин, служивший в армии, даже не заметил, что в одном из послевоенных писем он ни слова не сказал об Александре Васильевиче, а в одном из писем Галины не было вопроса о нем. Видно, такова уж жизнь: гибель одного человека послужила сближению двух других.

Конечно, они еще ничего не решили для себя, но письма день ото дня становились доверительнее, теплее, пока, наконец, обоим не стало ясно: в этой переписке — их дальнейшая судьба. Но и Галина, и Валентин не высказывали этого в письмах открыто и прямо, и тем нетерпеливее было ожидание решительной встречи.

И вот они стоят друг перед другом. И это было какое-то странное ощущение: знать, что стоящий перед тобой человек уже близок тебе чем-то и видеть, что — нет, нет! — он еще совсем незнаком тебе. Да, да, незнаком... И потому стремишься охватить его взглядом всего и хочется понять, так ли близок он, так ли сходен с тем другим человеком, каким рисовался он вот уже несколько лет в воображении.

Но больше молчать нельзя, становится неловко.

— Здравствуйте... — первой опомнилась Галина, а Валентин, взяв ее руку, на какое-то мгновенье задержал ее дольше, чем следовало бы при первой встрече. Галина смущенно покраснела и отвернулась, она уже знала: это он, он — Валентин, которого она так ждала, еще не зная, к чему приведет их встреча.

* * *

— Ну, проходите же! — улыбнулась девушка.

Но Валентин, увидев лужу от оттаявших сапог, долго переступал с места на место, виновато поглядывая то на Галину, хлопотавшую возле умывальника, то на злополучную лужицу.

— Я наследил... — тихо проговорил он.

— В наказанье придется снять сапоги... — засмеялась Галина. Ей все больше нравилось смущение Валентина. Захотелось сказать ему что-то теплое, ободряющее. Но она ничего не сказала, лишь тепло посмотрела на него. Валентин перехватил этот ласковый взгляд. И, вероятно, только этого ему и не хватало, чтобы очутиться в том настроении, когда все делается легко, когда все взгляды, полные признательности, бессознательно адресуешь лишь одному человеку и смех свой, не задумываясь, отдаешь лишь ему... И хочется сказать много слов, счастливых и нужных, а ты говоришь самые пустячные, и все другое остается лишь в недомолвках, движениях, улыбках и взглядах.

3
{"b":"222132","o":1}