ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Слово как улика. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас
Понимая Трампа
7 принципов счастливого брака, или Эмоциональный интеллект в любви
Чувство Магдалины
Перебежчик
Эволюция разума, или Бесконечные возможности человеческого мозга, основанные на распознавании образов
Мальчик из джунглей
Ее худший кошмар
Рыцарь Смерти
Содержание  
A
A

— Значит, жертвуешь всем ради меня... — невесело усмехнулся Аркадий. — А стою ли я этой жертвы?

— Конечно, стоишь... — улыбнулась Тамара. — В конце концов, не вечно же мы будем здесь... Я слышала от папы, что ты хороший работник, — шутливо но убежденно добавила она. — А хорошие работники на таких шахтах не должны работать.

— Это почему же?

Тамара ласково взъерошила его волосы.

Ну, какой же все-таки наивный Аркадий. Никак не может понять, что человек всегда стремится к лучшему... Это же вполне ясно. Неужели всю жизнь будешь сидеть в Ельном, разве у моего Аркаши не хватает способностей на большее?

— Нет, подожди, — недоуменно перебил он. — Я об этом что-то не подумал... Значит...

— Значит, ты должен и обязан, если желаешь хорошо жить, зарекомендовать себя с такой стороны, чтобы продвижение по службе тебе было обеспечено.

— Но это же карьеризм?

— Не придумывай, пожалуйста, названий... — нахмурилась Тамара. Она никак не думала, что Аркадий встретит ее откровенный разговор с такой отчужденностью.

Девушка отвернулась от него. Аркадий понял, что она обиделась — и обнял ее.

— Ну, зачем ты так, Тамара... Ты же понимаешь, что неправа. Не надо злиться... Я люблю тебя и хочу, чтобы наша жизнь с тобой была хорошая, хорошая.

Тамара снова прижалась к нему, поцеловала и вздохнула.

— Только не обижай меня, Аркадий. Мне ведь тоже хочется, чтобы мы жили хорошо.

Она умолкла, обдумывая верное и убедительное продолжение так нужного ей разговора.

— Тебе надо на добычный участок переходить, Аркадий, — снова заговорила она, — ну вот, как Геннадий.

— Зачем?

— Ну вот, опять он наивничает, — сказала она. — Ведь на добычном участке люди больше зарабатывают, там ведь все зависит от того, как сам поработаешь. Организуешь работу хорошо — получишь разные прогрессивные, премиальные, надо же заранее подумать, как нам жить дальше...

— А при чем здесь деньги, — пожал плечами Аркадий. — Разве нам не будет хватать и того, что я зарабатываю? Странно ты все же рассуждаешь, Тамара.

Тамара рассмеялась.

— Совсем не странно... Ведь денег-то нам на двоих, а может, и на троих потребуется, — она взяла руку Аркадия и ласково погладила ее. — Потом, мне очень не хочется едва сводить концы с концами, жить от получки до получки. Очень не хочется... Даже разлюблю тебя, если будет так, — шутливо закончила Тамара, не понимая даже сама, как близка она была к правде, сказав так. В ней постоянно боролись эта два чувства: большое влечение к Аркадию и стремление устроить свою жизнь с завидной для других «шикарностью».

Аркадий отстранился от нее.

— Если это шутки, то они какие-то нехорошие, Тамара. Ведь в шутках, говорят, есть доля правды... Зачем ставить в зависимость от денег отношения друг к другу. Предположим, что я буду мало зарабатывать, то ты, значит, не пожелаешь со мной жить?

— Все возможно, — пробовала отшутиться Тамара, чувствуя, что зашла уже слишком далеко. — Но ты не бойся, я не разлюблю тебя, даже если ты всю жизнь будешь начальником подземного транспорта... Нам будет достаточно и того, что ты зарабатываешь...

Чем-то чужим, бесстыдно-расчетливым повеяло на Аркадия от ее слов.

Встали, пошли по темному берегу реки. Пройдя немного, Аркадий стал прощаться. Тамара удивилась: он всегда провожал ее до самого дому.

— Ну, пройдем еще немного... — предложила она.

— Нет, Тамара... Мне сегодня надо пораньше на шахту — к концу смены.

Она недовольно сказала, что он начинает за работой забывать о ней, своей Томке, и что, когда они совсем, совсем поженятся, она не даст ему мучать себя разными делами на шахте, как отец всю жизнь мать мучает. То собрание, то деловая встреча, то разнарядка, то еще бог знает что... И, конечно, с таким мужем не только в театр, а и в гости не выберешься.

И опять у Аркадия было такое чувство, словно перед ним не Тамара, которую он, кажется, хорошо знал, а совсем незнакомый, чужой человек. Зачем же тогда он, Аркадий здесь?

Он заторопился.

— Прощай...

— Почему  п р о щ а й?

— Извини, Тамара... До встречи.

На сердце Аркадия было тревожно. Что с Тамарой, или она и раньше была такой, но только он не замечал этого?

26

В густой темноте у ног сонно плещется невидимая река. Геннадий и Нина, робкие, смущенные, сидят на борту лодки и молчат. Вокруг такая тишина, что кажется слышным биение собственного сердца. Ночной воздух — сплошное ласковое тепло, но им холодно, они вздрагивают и слова произносят так, словно побыли полдня в холодном погребе.

— Нина, поедем на лодке? — предлагает, наконец, Геннадий.

— Поедем...

Зашуршал песок, лодка качнулась и поплыла.

— А ты смелый, — рассмеялась Нина, когда лодка медленно выплыла на середину реки и, остановившись, закачалась на волнах.

— А что мне было делать? Если я не подойду к тебе, мы опять, как тогда в кино, встретимся и разойдемся. А я так не хочу.

— Ты подошел — я испугалась, думаю, он сейчас что-нибудь такое скажет, что мне будет стыдно перед девчатами.

— А сейчас тоже страшно?

— Нет, сейчас хорошо. А я знала, что мы встретимся.

— Нина...

— Знаешь, Геннадий, давай подъедем к берегу, а то нас унесет куда-нибудь.

Геннадий, вздохнув, взялся за весло. Через несколько минут лодка ткнулась носом в песок, Геннадий с Ниной вскочили и, смеясь, затащили ее до половины на берег.

— А теперь куда? — спросил Геннадий, взяв Нину за руку.

— Домой.

И они пошли вдоль берега, вблизи самой воды, в сторону, противоположную дому... Потом сели, о чем-то говорили, потом опять встали и пошли.

Рассвет застал их за поселком. С каждой минутой все ясней вырисовывались знакомые очертания реки, домов, копра.

— Гена, а домой? — вдруг опомнилась Нина. — Ой, как нехорошо перед папой...

— А ты ему расскажи... Он все поймет...

— А что... поймет? — смутилась Нина и посмотрела на Геннадия таким открытым счастливым взглядом, что у него замерло сердце.

— Нина...

— Не надо, не надо... Гена.

...Спать в эту ночь пришлось не более двух часов. Но Геннадий словно заново родился. Хотелось сделать что-то большое, необыкновенное.

В «нарядной» было оживленно. Все уже знали, что сегодня должны обсуждать график цикличности. Из общего шума выделялись отдельные голоса.

— Не справимся мы с графиком... Едва-едва из прорыва вылезли, надо бы передышку дать.

— Всей шахтой переходить на цикличную работу, конечно, нельзя... А один-два участка перевести на такой график можно...

— Это верно... А если для формы составлять график, то и на этих участках ничего не получится.

Геннадий разыскал Аркадия, который задумчиво сидел в углу.

— Ты чего такой хмурый? Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего... Голова болит... Поздно вчера из шахты вышел...

— А я... — Геннадий хотел рассказать о Нине, но, приглядевшись, увидел на лице Аркадия такое кислое выражение, что невольно замолчал.

Вошли Клубенцов, Шалин и Тачинский. Шум утих.

— Ну вот, товарищи... О чем будет разговор, вам известно. Известно не хуже моего, что такое цикличная работа, что она дает и к чему обязывает, — начальник шахты говорил тихо, спокойно. — На своих участках вы обсуждали график цикличности, решили, подойдет он вам или нет... Теперь давайте здесь обсудим, какие лавы мы будем цикловать, кому мы доверим быть пионерами этого дела. Помните, что это очень трудная работа... Спустя рукава за нее лучше и не браться.

Клубенцов сел. Все ждали доклада, и поэтому, удивленные неожиданной формой выступления начальника шахты молчали.

Затем встало сразу несколько человек.

— Подождите, подождите, — остановил их Тачинский. — Надо поочередно... Вот ты, Клемпарский, говори.

Клемпарский — крутоплечий, крепко сложенный мужчина средних лет. Лицо у него полное, румяное, даже не поверишь, что он уже более десяти лет работает врубмашинистом.

48
{"b":"222132","o":1}