ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— …вижу, сапоги выпрыгивают на асфальт. Начинаю подымать глаза… а тут ствол пистолета и выстрел! Я побежал…

— Да что ты мне тут горбатого лепишь?! — не выдержал Якименко, хлопнув ладонью по столу. — Я…

Продолжать он не стал, потому что Гоцман аккуратно и, главное, совершенно случайно опрокинул на него недопитый стакан. И еще «звиняйте» сказал. Это было так неожиданно, что Якименко только рот раскрыл. И подумал, что вода в графине действительно теплая и противная…

— Ну-ну, — поощрил умолкшего было инкассатора Гоцман и, досадливо крякнув — эх, угораздило же воду разлить!— потянулся к графину за очередной порцией.

— Слышу второй выстрел! — облизнув пересохшие губы, продолжил Михальнюк. — А потом — бац! — по плечу ожгло… Я в подворотню…

— Пить будешь? — негромко спросил Гоцман, оборачиваясь к нему со стаканом.

— А?.. Нет… То есть да, спасибо.

Протягивая Михальнюку воду, Гоцман наклонился к нему и так же негромко, доверительно произнес:

— То есть он тебя обманул…

— Кто? — Михальнюк отхлебнул из стакана, сморщился.

— Эва. — Гоцман понизил голос до шепота. — Он же сказал, что стрелять не будут?

— Да… — Голос Михальнюка почему-то тоже сорвался на шепот. Стало слышно, как зубы стучат о край стакана.

— А сам выстрелил, — укоризненно покачал головой Гоцман. — И кто он после этого?

— Да нет… Он за рулем сидел…

— А кто стрелял?

— Капитан какой-то…

— Какой?

Только тут до Михальнюка дошло, что он проговорился. Лицо его посерело, он отшатнулся от Гоцмана с такой силой, что еще немного — и грохнулся бы со стула. Стакан брякнулся об пол, но не разбился. По доскам зазмеилась длинная лужа. Казалось, от жары она испаряется прямо на глазах.

— Кто еще был? — жестко спросил Гоцман, принимаясь мерять шагами комнату.

Инкассатор бухнулся на колени и пополз к нему, захлебываясь в слезах.

— Не знал я! Не знал, что будут убивать!.. Эва сказал, только сумку отнимут, и все…

Гоцман, не останавливаясь, одной рукой поднял с пола рыдающего Михальнюка, швырнул его обратно на стул и резко повернулся к оцепеневшему директору артели:

— А ты куда смотрел?!

— На время, — потерянно пролепетал директор. — Если я не сдам гроши до девять ровно, то имею счастье с фининспектором и прочим геморроем…

— Таки теперь ты это счастье будешь хлебать ситечком, — безжалостно подытожил Гоцман.

Директор горестно всплеснул руками. Гоцман, потеряв к нему интерес, снова обернулся к инкассатору:

— Кто еще был в «Додже»?

— Я ничего не помню… — Михальнюк всхлипнул, размазывая слезы по щекам. — Они стреляли… Я бежал…

— Шо за Радзакиса? — бросил Гоцман Якименко.

На протяжении всей сцены Леха пребывал в неменьшем ступоре, чем остальные. Хотя, как и Тишак, был прекрасно осведомлен о том, что Гоцман — оперативник от Бога. И номера способен откалывать — смотри и аплодируй…

— Э-э… — справился с собой Якименко. — Довжик работает. Пока — голяк.

— Картина маслом! — мрачно буркнул Гоцман. Секунду постоял посреди кабинета, раздумывая, потом коротко кивнул Якименко в сторону открытого балкона.

— Был у военных прокуроров, — негромко произнес он, сплевывая во дворик, где Васька Соболь драил ветошью запыленный ГАЗ-67. — Сегодня они не приедут. Твоих не сменят.

— Вот, здрасте вам через окно, — растерялся Якименко. — А мне шо делать?!

— Не расчесывать мне нервы…

Между тем в кабинете, который покинули офицеры, отнюдь не стояла мирная тишина. Находившиеся в ней граждане имели собственное мнение и право его высказать.

— Я извиняюсь очень сильно, но где таких, как ты, родют? — горько произнес директор артели, вытаскивая из кармана пиджака несвежий носовой платок и с фырканьем вытирая потные щеки. — Нехайгора тебя привел! Твой крестный! Поручился человек за тебе! А ты его…

— Вот только вас не надо! — оскалился в ответ инкассатор. За несколько минут он успел прийти в себя и даже стакан с пола поднял. — Кто будет мою мамку содержать? Вы?! Платите копейки, а сами тыщи загребаете!

— От здрасте! — искренне возмутился директор. — Тыщи!..

— А что, не так?!

— Я вкалываю не разгибаясь! — взвизгнул директор, взмахнув зажатым в кулаке платком. — Я тридцать инвалидов… кусок хлеба им даю, детям их, семьям! А ты этот кусок украл, фашист!

— Я сам чуть не погиб, — снова всхлипнул Михальнюк. — Я такая ж жертва…

— Ты не жертва, ты паскудник, — негромко заметил, поднимаясь со своей табуретки, Фима. — Ты не лопатник у фраера сработал, ты друзей под пулю подвел…

— А ты сиди, не гавкай! — враз вскинулся инкассатор. — Я тебя помню! На Екатерининской работал, сам в чужой карман залазил о-го-го! А теперь тута пригрелся?..

— Ах ты фраер гнутый… — с нежной улыбкой пропел Фима.

Дальнейшее потребовало вмешательства властей в лице сначала Тишака, а потом и прибежавших с балкона Якименко с Гоцманом. Михальнюк, завывая, ощупывал свежий фонарь под глазом, Фима тяжело дышал, а директор артели глазел на него с крайним удивлением, граничившим с испугом.

— Я думал, он у вас тут под арестом, — наконец протянул он, обращаясь к Гоцману. — А он тут главный за закон?..

— Я кровью искупил, — снова закипая праведным гневом, процедил Фима. — А ты румынам сбруи шил!..

— Из самой гнилой кожи! — парировал директор. — И еще трех евреев у себя в погребе скрывал!

— Они тебе и шили, кровосос! За то вся Одесса знает…

Фима и директор уже тянулись друг к другу, явно не в порыве любви и дружбы, но готовое было начаться побоище решительным образом пресек Гоцман. Он попросту сгреб Фиму за шиворот и вывел из кабинета.

— Дава, шо за манеры?

Фима попытался вырваться из крепкой руки Гоцмана. Тот, резко остановившись, развернул его лицом к себе.

— Ты что — краев уже не видишь? Ты здесь кто?!

— Я твой друг, — быстро сказал Фима.

Секунду Гоцман молчал, потом, тяжело дыша, выпустил ворот Фимы из кулака и подтолкнул его к выходу.

— Иди. Мне Омельянчук кажное утро холку мылит… Почему здесь Фима? Отчего он всюду лезет?.. Ладно, иди-молчи…

В дежурке, в окружении телефонов, считал мух рыжий веснушчатый парень с погонами младшего лейтенанта. Он благодушно кивнул на пропуск, которым небрежно помахал у него перед лицом Фима, но тут же изумленно раскрыл рот — Гоцман стремительным движением выхватил бумажку из рук Фимы и поднес ее к глазам.

— Эт-то что? — прошипел он через секунду, тыча пропуск в нос дежурному.

— Чи… число подчищено, товарищ подполковник, — еле выговорил тот, вмиг залившись краской.

— А почему пропускаешь? — цедил Гоцман.

— Так он же ж… он… Виноват, Давид Маркович. Сильные крупные пальцы Гоцмана вмиг превратили пропуск в горку серой рваной бумаги. Горку эту Гоцман вложил в горсть дежурному.

— Еще раз пропустишь его — съешь.

— За вас, Давид Маркович, хоть Уголовный кодекс вместе с толкованиями, — покраснел еще больше парень. — Только за шо вы так?!

Гоцман собирался высказать этому растяпе все, что он думает о нем, о несении постовой службы и бдительности, раскрыл было рот… и закрыл, глядя на крупные слезы, набухшие в уголках глаз юного офицера.

— Ладно, Саня, — смущенно проговорил он. — Извини. А этого, — он кивнул на потерянного Фиму, — не пускать…

— Есть! — с готовностью козырнул рыжий Саня.

Гоцман, не оглядываясь на Фиму, стремительно шагал по улице. То и дело ему кланялись и говорили что-то приветливое, но он, против обыкновения, не замечал.

— Шо ты кипятишься как агицин паровоз!.. — Фима, ускорив шаг, забежал чуть вперед и искательно заглянул в насупленное лицо друга. — Доктор, умная душа, тебя просил не волноваться и ходить. А ты шо?

— А я хожу вот! — рявкнул Гоцман, не останавливаясь. — И еще, Фима! Еще раз замечу, что ты тыришь реквизируемый вещь — посажу! И не делай мне невинность на лице!.. Да, да, за ту самую махорку!

Фима неопределенным жестом воздел руки, что можно было понять и как «будьте покойны, гражданин начальник», и как «ну вот, опять завели шарманку». Впрочем, лицо Гоцмана от этого не помягчело, и Фима почел за благо перевести стрелки:

10
{"b":"222135","o":1}