ЛитМир - Электронная Библиотека

Самолюбие сорокалетнего мужа и отца было уязвлено. Разговор происходил поздним вечером, почти ночью. Эмоции, эмоции… Неожиданно мужчина схватил рапиру, висевшую, как украшение, на ковре в спальне. Рапиру, которой он фехтовал когда-то в молодости. В порыве гнева, размахивая ею, он, то ли царапнул, то ли сделал небольшой прокол на плече своей жены. Тут же жутко испугался. И повез ее в травмопункт.

Там они, очевидно, не смогли ничего толком объяснить из-за пикантности ситуации. Там – в травмопункте, медработники, вообще, не смогли понять, зачем эти люди приезжали. Царапину или ранку ей смазали йодом. Даже профилактический укол от столбняка не сделали. А через несколько дней женщина скончалась от заражения крови…

Так рапира, провисевшая много лет в спальне в качестве украшения, по «закону жанра» и роковому стечению обстоятельств сыграла роль ружья, выстрелившего в последнем акте… История жуткая. И понятно, что никто и никого не хотел убивать…

На момент случившегося тот человек был не только главным редактором местного отделения ТАСС, но еще и исполнял обязанности заведующего, который находился в то время на длительном больничном по случаю перенесенного инфаркта. То есть, занимал сразу две главные начальственные должности, которые были под пристальным оком обкома партии, так как являлись в советские времена номенклатурными. И тут такое… И где – в среде партсовноменклатуры…

Не могу не вспомнить сейчас, когда пишутся эти строки, много лет уже спустя после описываемых событий, высказывание известного сатирика, родившегося в Одессе и вспоминавшего те времена в какой-то телевизионной передаче. «Украина семидесятых, – сказал Михаил Жванецкий, – это Германия тридцатых. Настолько всё было идеологизировано».

Я же к семидесятым, означенным сатириком, обязательно приплюсовала бы сюда еще и «доперестроечные» восьмидесятые. Как же всё было строго-идеологизировано! Особенно, в тех структурах, которые имели непосредственное отношение к прессе, радио, телевидению.

Харьковское отделение являлось как бы «дочерним» Радиотелеграфному агентству Украины – РАТАУ, находящемуся в Киеве, которое, в свою очередь, подчинялось ТАСС, которое находилось, естественно, в Москве.

В советское время во всех столицах союзных республик существовали такие подразделения. По специально выделенным каналам связи с помощью телетайпов передавался официоз, который был обязателен для публикации в республиканской и местной печати, для трансляции на радио и телевидении.

Текст сообщений из Москвы во всех республиканских столичных агентствах сначала переводился на свой национальный язык и только потом уже шел в местные средства массовой информации. Естественно, передавался не только официоз, но еще и масса познавательной, культурной и прочей интересной информации, которая могла использоваться на местах уже по усмотрению. На Украине такие отделения были не только в Харькове, но и Одессе, Донецке, Симферополе.

Штат всех сотрудников нашего отделения, когда я устроилась туда на работу, не превышал двадцати пяти человек: вместе с руководством, журналистами, редакторами, корректорами, телеграфистками-телетайпистками, фотокорреспондентом, водителем, секретарем, бухгалтером и уборщицей.

Внешне обстановка казалась спокойной, даже какой-то домашней, уютной. Ближе к обеду по коридору начинал сновать в подсобку «местный люд», подогревая на электроплите еду, принесенную из дому. Коридор наполнялся запахами съестного. Пахло подогретым картофелем с грибами и куриным бульоном. Кто-то спешно жарил яичницу на знаменитом украинском сале… Без конца открывались двери нашей «редакторской», где находился единственный на всё отделение холодильник.

В небольшом моем кабинете, помимо рабочего стола, находился еще вместительный журнальный столик, стулья и пара кресел. По какой-то, очевидно, давней традиции, во время обеденного перерыва сюда бессменно приходили пять женщин – пообедать и почесать языками. Две из них были корреспондентками, которые трудились всегда в тандеме, подписывая свои материалы двумя фамилиями. Третья – совсем недавно стала исполняющей обязанности главного редактора после случившихся печальных событий.

С ними всегда обедали еще секретарша и бухгалтерша – женщины, достигшие уже пенсионного возраста, но продолжавшие работать. Вот эти две упомянутые дамочки были весьма не просты по характеру. Поскольку обладали сильно выраженной «ядностью» или «ядовитостью», как было подмечено в коллективе еще задолго до моего появления здесь.

Причем, секретарша была статной интересной женщиной с поджарой фигурой и высокой грудью, которая весьма прилежно следила за своей прической и нарядами. В молодости она, без сомнения, была весьма привлекательна. Портил ее, помимо характера, какой-то немигающий взгляд: желтый зрачок впивался в собеседника, словно гипнотизируя его. И почему-то трудно, почти невозможно, было уйти от этого пронзающего насквозь взора. Когда она удерживала так мой взгляд, то напоминала кобру, готовящуюся к прыжку… Хотя сама в этот момент могла мило улыбаться.

Бухгалтерша же была полной противоположностью секретарше. Женщина с красивым именем Роза была на редкость нехороша собою и мала ростом: полагаю, ростомер с трудом дотянул бы до 145 сантиметров. Я слышала порой, как по ее адресу тихо, но язвительно шутили наши мужчины-корреспонденты, называя ее… грибом. Когда означенная дама надевала шляпку, она действительно очень напомнила гриб поганку, выросшую в сырости глубокого погреба без солнечного тепла и света. Настолько она была бесцветна и сера. И, шляпка, увы, ничего не могла изменить.

К портрету дамы, выдававшей зарплату в нашем заведении, могу лишь добавить, что, по вполне понятной причине, она не любила всех женщин, кто был выше ростом, моложе и визуально лучше означенной особы.

Как уживались секретарша (просто красавица) с бухгалтершей (чудовище) в одной «приемной», которую они делили на двоих, не знаю. Но, видимо, как-то приспособились, как две хладнокровные рептилии, согревающие друг друга ядовитыми парами своих выдохов.

Я со своей напарницей на обеденное время освобождала наш рабочий кабинет, умудряясь обедать чуть раньше, или чуть позже означенного часа. А очень часто я еще ходила перекусить в так называемый «общепит».

На центральной улице города таких точек было немало. Я любила маленькую пирожковую с вкусной выпечкой, «кафе-автомат», прозванное горожанами «пулеметом». А еще – «Пельменную», с ее фирменным бульоном с пельменями и напитком, который назывался «узвар с медом».

Но больше всего я любила обедать в «Вареничной» с ее специфическим ассортиментом блюд. Вареники с творогом и сметаной, запеченные в горшочке… Вареники с мясом, тушеной капустой, картошкой, политой растопленным салом… Вареники с вишней, яблоками, клубникой… Как же было вкусно! И недорого! И уютно в стилизованной в национальном духе кафешке с ее расшитыми рушниками и деревянными столами и скамейками…

Возвращаясь в «редакторскую», я невольно становилась свидетельницей обрывков разговоров дам, заканчивающих обеденную трапезу.

– Не было бы у нее любовника, ничего бы такого не случилось, – строго и безапелляционно вынесла свой вердикт женщина, много лет назад окончившая бухгалтерские курсы и считающая себя, очевидно, на этом основании судьей.

– Ее уже не воротишь, – вроде, сочувственно и философски вздыхала секретарша.

– Да, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, – задумчиво сказала дама-корреспондент о коллеге, с которым проработала не один год.

– Особенно, жалко детей, – вздохнула и.о. главного редактора. – И его родителей, они приходили ко мне сегодня. Просили написать характеристику их сыну… И еще просили, чтобы кто-то из нас присутствовал на заседании суда.

Я видела этих стариков совершенно случайно. Точнее, даже не их лица, а спины. Когда я открывала дверь «редакторской», то на глаза мне попались двое незнакомцев – пожилые мужчина и женщина, бредущие по длинному коридору в сторону выхода. Они так медленно удалялись, еле переставляя ноги, такая неимоверная тяжесть лежала на их плечах и согбенных спинах, что я сразу догадалась, кто это. Догадалась, даже не видя их лиц.

2
{"b":"222170","o":1}