ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Возможно. Однако, несомненно, у него… были другие… женщины, – произнес Зак, запинаясь, и тут же пожалел о сказанном, увидев, как помрачнело ее лицо. – Может, позволите мне войти? Вы смогли бы рассказать о нем побольше, – проговорил он с надеждой.

Женщина, видимо, принялась обдумывать эти слова, и ее щеки слегка порозовели.

– Другие женщины, – пробормотала она раздраженно. – Ну, тогда заходите. Я приготовлю чай. Но вы не его внук. Нет, не внук.

Она сделала шаг назад, чтобы пропустить его в дом, и Заку показалось, что последние слова прозвучали не совсем уверенно. Он торопливо прокрутил в уме то, что знал, пытаясь восстановить в памяти список всех любовниц Обри и догадаться, кем может являться эта престарелая леди.

Он попал в тускло освещенный центральный коридор, из которого вели наверх деревянные ступени, истертые и потрескавшиеся. В коридор выходили три двери: по центру, левая и правая, – и старуха провела его через правую, на кухню, которая располагалась в дальнем, южном конце дома, так что окна выходили на юг и на запад, в сторону моря. Пол был вымощен каменными плитами, массивными и выщербленными. Стены, когда-то выбеленные, теперь были все в пятнах, и побелка отслаивалась. Провисший потолок поддерживался тяжелыми изогнувшимися балками. Обстановка выглядела разномастной, просто набор деревянных буфетов и комодов, расставленных так, чтобы обеспечить максимальное удобство. Электрической плите на вид исполнилось лет пятьдесят, но в кухне все было чисто и прибрано. Испытывая неловкость, Зак стоял позади женщины, пока та набирала воды в чайник, который оказался современным и сиял белым пластиком, плохо сочетающимся со всем окружающим. Ее движения были ровными и спокойными, несмотря на возраст и горб. Она не стала бы высокой, даже если бы распрямилась во весь рост, и, кроме того, отличалась худобой. На ней была длинная хлопчатобумажная юбка с пестрым зеленым узором «пейсли»[19], из-под которой торчали кожаные башмаки, похожие на мужские рабочие. Наряд дополняли выцветшая кофта и грязные красные митенки. Седые волосы колыхнулись за спиной, когда женщина повернулась, – и вдруг Зак увидел ее молодой, очертания фигуры, необыкновенную грацию, которой она некогда обладала. Ему стало интересно, какого цвета у нее были волосы в ту пору.

– Я только сейчас понял, что не расслышал вашего имени… – проговорил он. Она вздрогнула, словно забыла, что он здесь находится.

– Хэтчер. Мисс Хэтчер, – представилась она, сопроводив эти слова забавным кивком головы, в котором Зак увидел намек на любезность.

– А я Зак, – проговорил он.

Хозяйка усмехнулась.

– Я помню, – сказала она.

– Ну да, конечно.

Она опустила глаза и повернулась к буфету, чтобы достать чистые чашки. И опять у него возникло впечатление, что перед ним почти девочка с присущей нежному возрасту кокетливой скромностью. Будто душа ее осталась молодой, несмотря на то что тело иссохло. Хэтчер, Хэтчер. Эта фамилия показалась ему знакомой, но он никак не мог вспомнить, в связи с чем.

Когда чай был налит, они перешли в комнату в северной части дома, где у камина, черного от многовековых наслоений сажи, расположились продавленный потертый диван и несколько стульев. В помещении стоял острый, пикантный запах золы, соли, дерева и пыли, от которого покалывало в носу.

– Садитесь-садитесь, – предложила мисс Хэтчер.

Ее выговор заставил эти слова прозвучать незнакомо, почти непонятно.

– Спасибо, – поблагодарил Зак и выбрал стул ближе к окну.

На подоконнике лежал рыжий кот, маленький и худой. Кот крепко спал. Теперь, когда Зак очутился внутри дома, мисс Хэтчер показалась ему более вежливой и расположенной к разговору. Она сидела на краю стула, словно ребенок, – тесно сдвинув колени и положив на них руки.

– Итак, позвольте задать вопрос, мистер Гилкрист. Что ваша бабка говорила о моем Чарльзе? Когда, по ее словам, она с ним познакомилась?

– Вообще-то, они встретились в тридцать девятом. Она приехала в Блэкноул на отдых вместе с моим дедом и однажды, прогуливаясь, повстречала Обри. Он сидел и не то писал маслом, не то зарисовывал что-то. По правде сказать, бабушка без ума влюбилась в него…

– Тридцать девятый? Тридцать девятый… Тогда мне было шестнадцать. Шестнадцать! Вы можете в это поверить? – спросила она с улыбкой, поднимая взгляд к потрескавшемуся потолку.

Зак быстро произвел в уме арифметический подсчет. Значит, теперь ей исполнилось восемьдесят семь лет. Ему был хорошо виден ее приподнятый подбородок, пушистые волоски на нем.

– Вообще-то, погода, кажется, в тот год выдалась неважная. Бабушка всегда говорила, что они надеялись покупаться в море, но вода была слишком холодной…

– Большую часть дней было пасмурно. А самым потрясающим признаком задержавшейся весны стало то, что снег на земле лежал даже в марте, а на открытой местности у меловых холмов дуло так, словно кто-то забыл закрыть дверь… Да уж, пришлось несладко. Наша свинья околела – она и так была хворая, но похолодание ее доконало. Требовалось спасать мясо, но руки, которыми мы разделывали тушу, так замерзли, что к концу дня были обморожены и пальцы стали красными, как маки. Ох, вы никогда не испытывали такой боли! Не помогало никакое количество кожуры пастернака или гусиного жира. После такой весны нам всем хотелось жаркого лета, даже засухи. Возможности обсохнуть и согреться. Но мы надеялись зря. Увы. Солнечные дни в том году были редки и воспринимались как благословение свыше. Даже если не шел дождь, все равно небо затягивали тучи. Солнце словно издевалось и было редким гостем у нас в доме.

– У нас? С кем же вы тогда жили?

– В шестнадцать-то лет? С матерью, разумеется! За кого вы меня принимаете?

– Простите… Я не имел в виду… Прошу вас, давайте продолжим. Какой он был, Обри? – спросил Зак, пораженный тем, что мисс Хэтчер описывает все в таких подробностях, словно это произошло два или три года назад, а не минуло семьдесят с лишним лет.

– Какой он был? Не знаю, с чего начать. Он был как первый теплый день весны. По мне, так он был лучше всех на свете. И значил для меня очень много. – Восхищенная улыбка спала с ее лица, и тень утраты омрачила его. – Пошло третье лето с тех пор, как они стали сюда приезжать, то есть мой Чарльз и его девочки. Я тогда впервые познакомилась с ними два года назад, когда сама едва вышла из детского возраста. Он, знаете ли, рисовал меня все время. Любил меня рисовать…

– Да, и у моей бабушки тоже была картина, которую с нее написал Обри…

– Картина? Он написал ее маслом? На настоящем холсте? – перебила Зака мисс Хэтчер, беспокойно нахмурившись.

– Да… Теперь она висит в галерее в Лондоне. Довольно известная. Называется «Прогуливающаяся». На ней бабушка видна вдалеке идущей по верхнему краю утеса в солнечный день. – Зак умолк и посмотрел на свою собеседницу.

В глазах старой женщины он заметил отчаяние, они ярко блестели, а ее губы слегка шевелились, словно произнося неслышимые слова.

– Он написал вашу бабушку маслом? – прошептала она, и ее голос прозвучал так печально, что Зак ничего не ответил. Повисла пауза. – Но… вдалеке, вы сказали?

– Да, ее фигура на этой картине имеет в высоту всего пару дюймов.

– А зарисовок, эскизов к ней не осталось? Набросков, сделанных с близкого расстояния?

– Нет. Ничего подобного я не видел. – Мисс Хэтчер, похоже, расслабилась и с облегчением вздохнула.

– Что ж, тогда она могла оказаться просто кем-то, кого ему довелось встретить. Он всегда интересовался новыми людьми, мог с ними легко разговориться. Пожалуй, я и вправду помню вашего деда и его жену… Да, конечно помню. У вашего деда ведь были черные волосы? Очень черные, как смоль?

– Да! Точно! – обрадованно улыбнулся Зак.

Они были все вместе: Селеста, Чарльз и его две маленькие дочери, а также эта новая пара, двое незнакомцев, которых она никогда прежде не видела. Отдыхающие – сюда всегда приезжали отдыхать. Она пришла по дороге, потому что ночью шел дождь и поля были грязные. Полуостров, на котором стоял коттедж «Дозор», покрывала красная размокшая глина, а на меловых холмах, высящихся на западе, лежала липкая белая грязь. На той странной женщине были свободные брюки-слаксы из чудесной палевой саржи и замечательная белая блузка, заправленная в них, и, несмотря на то что она держала под руку своего спутника, было видно, насколько она восхищена Чарльзом. Бесстыдница наклонялась в его сторону, будто не могла против этого устоять. Эту даму влекло к нему, словно приливом. Подол же ее собственной юбки был порван, и рукава разодрались о заросли ежевики. Соленый морской ветер привел ее волосы в дикий беспорядок, сделав их похожими на клубок бурых водорослей, прилипших к черепу, и когда она подошла ближе, то заправила за уши свои космы, потому что стыдилась их. Она держалась позади этой живописной группы, заходила то с одной стороны, то с другой: хотелось услышать, о чем они беседуют. Незнакомец говорил, Чарльз смеялся, а она злилась, и ей было жарко. Сперва на нее посмотрел Обри, потом незнакомец. Свет заиграл на волосах неизвестного. Верней – исчез в них, потому что она никогда прежде не видела таких черных волос. Они были чернее смолы, чернее, чем вороново крыло, без какого-либо намека на зеленоватый или синеватый оттенки. Они напоминали угрюмый костер из перьев вурона. Мужчина встретился было с ней взглядом, но тут же отвел его и стал опять смотреть на Обри и Селесту. Как бы отмахнулся, словно встреченная замарашка оставалась для него пустым местом. Снова злость и ощущение жара. Но затем ее увидела Делфина, подошла к ней, сделав знак рукой, и пригласила идти дальше вдвоем. Так никогда и не довелось узнать, как долго они оставались вместе и разговаривали, ее Чарльз и та странная женщина, которая предлагала себя ему всем своим телом.

вернуться

19

«Пейсли» – узор, типичный для тканей, производившихся в шотландском городе Пейсли, которые подражали расцветке кашмирских шалей; известен также как «индийский огурец».

11
{"b":"222173","o":1}