ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В тот день Димити впала в своего рода транс. Солнце как будто кралось по небу, медленно, пока наконец не оказалось сбоку от них – тогда оно осветило правый глаз Чарльза, и радужная оболочка вспыхнула ярким огнем коричневатых и золотистых оттенков. Как драгоценность. Море позади него казалось серебристым размытым пятном. Дерн под ней был мягким и пружинистым, небо представляло собой огромный темно-синий купол, усеянный белыми чайками, как лужайка ромашками. Пальцы Димити замерли, перестав ощипывать голубя, потому что она не желала, чтобы мир продолжал изменяться, а время текло дальше: ей хотелось, чтобы нынешнее мгновение длилось вечно. Мгновение теплого и безветренного вечера, когда топазовые глаза Чарльза устремлены на нее, Делфина вскапывает свою маленькую грядку, а Селеста готовит вместе с Элоди какое-то блюдо, едва уловимый аромат которого плавно распространяется вокруг. Что-то пряное и изысканное, чем с ней захотят поделиться, пригласив за стол.

Но ее так и не пригласили, а вместо этого дали с собой кусок пирога и два шиллинга для Валентины – плата от Чарльза. Когда Селеста вышла из дома с пакетом из грубой оберточной бумаги, на ней было надето одно из ее длинных платьев, бледно-кремового цвета, с длинными свободными рукавами и плетеным пояском на талии. Она улыбнулась Димити широкой, милой улыбкой, но затем все испортила:

– А теперь тебе пора домой, Мици. – Она обошла сзади Чарльза, погладила его по плечу рукой и оставила ее там лежать.

Димити моргнула.

– Значит… значит, я не останусь на ужин? – спросила она.

Чарльз поднял руку и потер глаза, словно тоже пробуждаясь от сна. Ах, каким замечательным он был, с грустью подумала Димити. Каким прекрасным.

– Знаешь, завтра мы уезжаем в Лондон, так что, мне думается, сегодня нам лучше устроить ужин лишь для членов семьи, только для нас четверых. Ведь это наш последний вечер. – Улыбка Селесты погасла, когда та заметила на лице Димити огорчение.

– Вы уезжаете… завтра? – проговорила девочка. Лишь для членов семьи. – Но я не хочу, чтобы вы уезжали, – заявила она.

Слова прозвучали громче и суровее, чем хотелось Димити. Она сделала вдох, такой глубокий, что стало больно в груди.

– Нам пора. Скоро девочкам нужно идти в школу. Делфина! Подойди и попрощайся с Мици! – крикнула Селеста старшей дочери, которая выпрямилась, вытерла ладони о брюки и приблизилась к ним.

Димити неуклюже поднялась на ноги. Казалось, это далось ей с трудом. Дыхание участилось. Впервые за много недель бедняжка подумала, что не знает, как себя с ними вести. Она не могла поднять взгляд, принялась рассматривать траву, которая была усыпана кроличьими катышками.

– Можно Димити останется на ужин? Ведь, в конце концов, это наш последний вечер, – сказала Делфина, искоса взглянув на мать.

– Боюсь, что нельзя. Именно потому, что это последний вечер. А теперь попрощайся.

Чарльз протянул Димити монеты, и костяшки его пальцев при этом слегка коснулись ее плеча.

– Спасибо, Мици, – сказал он с мягкой улыбкой.

Селеста сунула пакет с пирогом ей в руки. Димити ощутила через бумагу его тепло и почувствовала, как ей захотелось бросить им в свою благодетельницу. Кинуть монеты обратно Чарльзу, обругать Делфину. Что-то разгоралось внутри нее, набирало силу. Димити не понимала, что происходит, она была сама не своя, а потому, хотя Делфина все еще что-то ей говорила, она повернулась и убежала.

Димити вернулась домой поздно. Она сидела в густых кустах живой изгороди, окаймляющей дорогу, ведущую в «Дозор», слушала, как постепенно затихает звонкая песня, высвистываемая дроздами, и наблюдала, как солнце садится за зыбкий горизонт, словно хоронит само себя. Чья-то невидимая рука сжалась вокруг ее горла, и у нее подвело живот, словно там лежал камень. Это был камень страха, возникшего при мысли о том, что она завтра проснется и поймет, что их больше нет. Димити даже не спросила, вернутся ли они на следующий год. Не решилась, боясь услышать отрицательный ответ. Знать, что они здесь, наслаждаться их обществом, даже обществом вздорной Элоди, – все это делало ее жизнь более сносной. Она долго плакала, чувствуя себя брошенной, потому что ее нынешнее состояние напоминало о том, как над ней смеялись в школе, как в нее кидались камнями, как ждала она в темноте, опасаясь, что ее кто-нибудь заметит. Но теперь дела обстояли гораздо хуже. Наконец Димити поднялась на ноги и пошла к дому. У нее были пирог и ощипанные голуби, чтобы умилостивить Валентину, не говоря уже о деньгах, а потому она получила лишь самый дежурный нагоняй. А затем Валентина даже взяла ее за плечи – так, что пальцы впились в тело, – и окинула взглядом сощуренных глаз.

– У тебя перья в волосах, слышишь, ты, маленькая пичужка, – проговорила она и потрепала Димити по щеке, что было очень похоже на проявление материнской любви.

Однако от этого Димити почувствовала себя еще более несчастной, и, когда пошла искать гребень, в ее глазах стояли слезы, такие же горячие и застилающие взор, как прежде.

На следующее утро Зак проснулся с мыслью о Ханне. Он вспомнил ее живое, выразительное лицо и то, как оно «захлопнулось», когда он спросил о шуме на верхнем этаже в доме Димити. Он выпил одну за другой две чашки кофе и решил воспользоваться обещанием Ханны устроить ему экскурсию по ферме. По наитию, уже выходя из комнаты, он захватил с собой сумку с художественными принадлежностями. Как бы ни радовался Зак их покупке, он по-прежнему сомневался, стоит ли ими воспользоваться. Ночью прошел дождь – достаточно сильный, чтобы разбудить его, когда капли забарабанили по окну. На туфли Зака вскоре налипла грязь, когда он какое-то время шел по бездорожью в стороне от моря, вместо того чтобы направиться прямиком на Южную ферму. Прохладный ветерок приятно овевал лицо и наполнял легкие. От этого стало легче голове, и ноги уже не казались налитыми свинцом, как прежде.

Зак поднялся по крутому склону холма к рощице на его вершине. Там он был вознагражден невероятным бескрайним зрелищем побережья, видного на много миль в обоих направлениях. Перед ним предстало размытое лоскутное одеяло из зеленых, желтых и серых пятен, резко контрастирующих с цветом моря. Внизу лежали игрушечные домики Блэкноула. Коттедж «Дозор» казался белой крапинкой. Южная же ферма, укрытая в складке местности, оставалась невидимой. Он уселся на кожистый ствол поваленного бука и вынул альбом. Просто проведи линию. Просто начни. Когда-то рисование прочищало ему мозг, проясняло вещи, требующие внимания, позволяло с ясностью увидеть, что делать дальше. Укрепляло уверенность в своем таланте, в том, что он мог и умел делать. В Голдсмитском колледже преподаватели всегда рекомендовали ему больше рисовать и писать маслом, глубже выражать самого себя, проявлять все свои способности, а не восставать против них. Но он слишком увлекался внешней стороной искусства, чтобы следовать их советам.

Зак провел черту и остановился. Горизонт. Как он мог так ошибиться? Горизонт представлял собой прямую – яркую, неподвижную. Линия, которую он провел, была, как и требовалось, прямой, осторожной. И все равно в ней виделось что-то неверное. Зак уставился на нее, пытаясь понять, в чем дело, и в конце концов решил, что нарисовал ее чересчур высоко. Картина получилась несбалансированной – ее следовало разделить на равные части между сушей, водой и небом. Тогда зазвучало бы приятное трио, где голоса налагались бы один на другой, следуя естественному ритму, а он уменьшил небо, лишил рисунок объема и ощущения пространства. Единственной карандашной линией он все разрушил. С отвращением захлопнув альбом, Зак отправился на Южную ферму.

Ханну он застал на одном из придорожных полей. Она как раз вышла из джипа, чтобы открыть его заднюю дверцу. Несколько овец цвета кофе с молоком неспешно следовали за ней по пятам, явно готовые съесть все, что она им даст. У них были тонкие ребристые рога, закрученные назад, которыми они, клацая, ударялись друг о дружку, когда толпились вокруг хозяйки. Зак поприветствовал ее, и Ханна широким взмахом высоко поднятой руки пригласила его на поле. Поэтому он перелез через невысокие ворота и пошел к ней, стараясь не наступать на кучки свежего овечьего помета. Она вынимала из джипа охапки сена и клала в сделанные из проволоки кормушки. На заднем сиденье лежала серо-белого окраса пастушья собака и следила за стадом. Бордер-колли. Ее уши были прижаты, глаза горели.

34
{"b":"222173","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Тени прошлого
НЛП-техники для красоты, или Как за 30 дней изменить себя
Клан
Любая мечта сбывается
Перебежчик
Искусство добывания огня. Для тех, кто предпочитает красоту природы городской повседневности
Темное удовольствие
Тварь размером с колесо обозрения
Фоллер