ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Очередной день в галерее прошел практически без посетителей. Престарелая леди провела двадцать минут, поворачивая вращающийся стенд с открытками, но так и не купила ни одной. Теперь он этот стенд возненавидел. Открытки с репродукциями картин – это последний шанс для галереи, думал Зак, а ему не удается продать даже их. Он обнаружил, что на белых проволочках, из которых сделан стенд, скопилась пыль. Она лежала на тех из них, которые шли горизонтально. Зак принялся протирать их рукавом и очистил от пыли несколько, но вскоре прекратил это занятие и стал раздумывать над последним вопросом, который ему задал Йэн во время их недавней встречи: «Итак, что ты собираешься делать?»

Тогда, в кафе, его охватило нечто вроде паники и под ложечкой противно засосало, потому что ответа не было. Будущее представлялось бесформенной массой, Зак не мог найти ни одной цели, к которой мог бы стремиться, ни одной действительно хорошей идеи, ни одного поступка, который смог бы совершить. И оглядываться в прошлое также не имело смысла. Лучшее, что было в жизни, его самое грандиозное достижение теперь пребывает в сотнях миль от него, в Массачусетсе, возможно, осваивает американский диалект и уже забывает о нем. И когда Зак оглядывался назад, то понимал: все им созданное, оказывается, имело преходящий характер и на глазах превращалось в ничто. Его карьера художника, его брак, его галерея. Он воистину не мог сказать, почему так получилось, – вероятно, имелись признаки надвигающейся катастрофы, на которые он не обратил внимания, или дело было в каком-то фундаментальном изъяне в его подходе к жизни. Он думал, что все делает правильно, считал, что много работает. Но теперь он находился в разводе – совсем как его родители. Его дед с бабкой тоже мечтали о разводе. Тех удержали от этого лишь условности, присущие их поколению. Став свидетелем кровавой битвы, произошедшей, когда расходились его родители, он дал себе слово, что с ним ничего подобного не случится. До свадьбы Зак был уверен, что все сделает правильно, не в пример родителям. Уставившись в пространство, он прокручивал в голове свою прежнюю жизнь, уходя все дальше в прошлое, искал, где и когда мог допустить ошибку.

Солнце садилось за крыши, и тени на полу галереи становились длинней и темней. В разгар дня они отступали. Разливались по узким улочкам, где типичные для Бата фасады из светлого камня высились по краям, словно стены ущелий. В летнюю жару они были блаженным убежищем от палящего солнца, от липких объятий толпы. Теперь же тени казались гнетущими, рождающими дурные предчувствия. Зак прошел к письменному столу и уселся в кресло, вдруг почувствовав себя озябшим и усталым. Он бы без раздумий отдал все, чем владел, тому, кто четко рассказал бы ему, что делать. Ему казалось, что он не сможет просидеть еще один день загнанным, как в ловушку, в тишину галереи, в которой звучали голоса отсутствующей дочери и давно ушедшей жены и в которой не было ни клиентов-художников, ни покупателей. Но едва Зак принял решение ужасно и бесцельно напиться, как с интервалом в пять минут произошли два события. Сначала он обнаружил в каталоге аукциона «Кристи» новый рисунок Чарльза Обри, выставленный на продажу, а затем раздался телефонный звонок.

Он еще просматривал описание рисунка в момент, когда брал телефонную трубку – рассеянно, совсем не помышляя, что звонок может оказаться важным.

– Галерея Гилкриста, – сказал Зак.

– Зак? Это Дэвид. – Краткие слова, сказанные гладким неопознанным голосом.

– О, привет, Дэвид, – ответил Зак, отрывая взгляд от каталога и пытаясь совместить имя и голос.

Внезапно у него возникло назойливое ощущение, что слушать надо внимательно. На другом конце линии кто-то в замешательстве хмыкнул.

– «Дэвид и партнеры», из Хэверли.

– Да, конечно. Как поживаете? – ответил Зак, пожалуй чересчур быстро. От чувства вины стало покалывать в кончиках пальцев, совсем как это было в школьные годы, когда у него спрашивали, почему он не сделал домашнее задание.

– Хорошо, спасибо. Послушайте, я давно не получал от вас вестей. По правде сказать, прошло полтора года. Я помню, вы сказали, что вам нужно дополнительное время, чтобы представить рукопись, мы его вам дали, но настал момент, когда наше издательство начинает сомневаться, появится ли она когда-нибудь на свет…

– Да, я очень сожалею из-за задержки… Я был… Видите ли…

– Зак, вы исследователь. И я хорошо понимаю, что написание книги занимает ровно столько времени, сколько для этого требуется. Причина, по которой я вам звоню, состоит в том, что кое-кто другой пришел к нам и принес заявку на написание книги о Чарльзе Обри…

– Кто?

– Думаю, что поступлю дипломатично, если не открою вам его имени. Но предложение серьезное. Человек предъявил половину рукописи и надеется закончить ее за четыре-пять месяцев. Она придется очень кстати, если учесть намеченную на следующий год выставку в Национальной портретной галерее…[11] Вообще-то, ее организаторы попросили поторопить вас, чтобы вы не слишком расслаблялись. Нам нужно предложить публике большую новую работу об этом художнике, и мы собираемся издать ее следующим летом. Это означает, что ваша рукопись потребуется к январю или самое позднее к февралю. Что скажете?

Крепко прижав трубку к уху, Зак не сводил глаз с рисунка Обри, напечатанного в каталоге. Это был портрет юноши с отрешенным выражением лица. Прямые волосы ниспадали на самые глаза. Тонкие черты, заостренные нос и подбородок. Вид здоровый, слегка беспутный. Лицо, способное навести на мысль о школьной команде по крикету, об озорстве в спальне для мальчиков, об украденных сэндвичах и ночных пирах. Рисунок назывался «Деннис» и был датирован 1937 годом. Это был третий рисунок работы Обри с изображением этого парня, увиденный Заком. Рассматривая портрет, Зак еще сильней, чем в случае остальных двух, ощутил, что здесь что-то не так. Работа напоминала звук треснувшего колокола. Что-то получалось не в лад, ощущалась некая ущербность.

– Что скажу? – переспросил Зак и прокашлялся. Невозможно. И говорить не о чем. Он не заглядывал в свою готовую только наполовину рукопись, представлявшую собой стопки разрозненных записей, полгода.

– Да, как насчет рукописи? Как вы себя чувствуете, Зак?

– Хорошо, спасибо… Я… – Он остановился на полуслове и замолчал.

Он давно забросил работу над книгой – еще один проект, который затух сам собой, – потому что она выходила у него похожей на все прочие книги, посвященные Обри, которые ему довелось читать. А ему в своей работе хотелось написать что-то новое об этом человеке и его искусстве, создать что-то такое, в чем проявился бы уникальный взгляд на этого человека – возможно, такой, который мог быть присущ только родственнику, только никому не известному внуку. В процессе создания рукописи он понял, что такого взгляда у него нет. Книга получалась предсказуемой, и повествование двигалось по хорошо протоптанной дорожке. Любовь Зака к Обри и его произведениям была более чем очевидна, но этого недостаточно. У него имелись наброски, знание предмета, увлеченность. Но умения представить материал под новым углом явно недоставало. И сейчас он подумал, что следует честно во всем сознаться издателям и покончить с этим делом. Пусть лучше опубликует свою книгу тот, другой знаток Обри. С болью Зак подумал, как непросто будет вернуть выплаченный издательством аванс, каким бы скромным тот ни был. Он ломал голову над тем, где сумеет взять для этого деньги, пока вдруг чуть было не рассмеялся вслух.

Портрет на раскрытой перед ним странице продолжал притягивать внимание. «Деннис». Что за выражение лица у этого юноши? Он никак не мог этого определить. Парень то казался задумчивым, то озорным, а потом выглядел грустным, полным сожалений. Он был изменчив, как свет в ветреный день, словно художник никак не мог поймать то, что ему нужно, не мог достаточно ясно передать на бумаге впечатление от своей модели. А ведь именно этим умением как раз и славился Чарльз Обри, как раз в этом он был гением. Он мог изобразить чувства на бумаге так, как не сумел бы никто другой, уловить эмоции, передать личность. Нарисовать это с такой ясностью и мастерством, что его модели начинали жить на бумаге. И если выражение лица изображенного человека было неоднозначным, то лишь из-за того, что таковыми были собственные чувства этого человека. Такую неоднозначность Обри умел рисовать. Но на сей раз все было по-другому. Совсем по-другому. Создавалось впечатление, будто художник не может разгадать или уловить настроение модели. Заку казалось невероятным, чтобы Чарльз Обри создал такое незаконченное произведение, однако и карандашные линии, и штриховка сами по себе вполне могли бы заменить подпись… Но возникала еще и проблема датировки. Указанная дата была совершенно неверной.

вернуться

11

Национальная портретная галерея в Лондоне основана в 1856 г. Чтобы увековечить образы британцев прошлых столетий, в ней были представлены не только портреты маслом, но и миниатюры, рисунки, бюсты и фотографии.

6
{"b":"222173","o":1}