ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Это были первые победы на флоте в 1943 году.

…Лешка спал. Рядом с ним на одеяле лежала газета, в которой была напечатана статья о Шабанове. Поверх нее примостился пушистый сибирский кот Ганя. Услышав шум, он приоткрыл зеленый, как светофор, глаз и, узнав своих, закрыл снова.

— Чаю хлебнем? — предложил Шабанов.

— Никаких чаев, — сказала Нина. — Спать хочу, умираю. Она уснула мгновенно.

А Шабанову не спалось. Перед его открытыми, устремленными в темноту глазами почему-то неотступно стояли места, где он вырос, где прошли его детство и юность, где он так давно не был.

Холмистая равнина, изрезанная глубокими оврагами. Посреди них течет тихая речка Медуница. Берега ее заросли камышом, вода желтая от кувшинок. На высоких холмах вокруг — деревенские кладбища. Все в зарослях сирени, окруженные липами, кленами, старыми дубами. А воздух — пьянящий аромат цветущего клевера, ромашек, полевой кашки. От него слегка кружится голова.

Шабанов подумал о том, что война по всем признакам продлится еще долго. Ведь сколько надо будет гнать фашистов обратно. Страшно подумать, как далеко они дошли. И доживет ли он до победы, до того часа, когда можно будет приехать в родные места, увидеть их снова собственными глазами.

«Хорошо бы дожить», — подумал он и потянулся за папиросой.

Нина рядом заворочалась, обняла его, спросила:

— Чего не спишь, раскладушка?

— Думаю все.

— О чем?

— Обо всем понемножку.

— Спи лучше, — сонно прошептала она. — Все будет хорошо. Мне командующий сказал.

Из следующего похода подводная лодка Щ-442 не вернулась. Причины ее гибели и место, где она затонула, установлены не были…

У МОРЯКОВ МОГИЛ НЕТ

Она такой вдавила след

И стольких наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы!

И к мертвым выправив билет,

Все едет кто-нибудь из близких.

И время добавляет в списки

Еще кого-то, кого — нет

И ставит, ставит обелиски…

Константин Симонов

Треть века минула с того дня, как началась Великая Отечественная война.

Мальчишкам, родившимся в тот год от ушедших на фронт отцов, сейчас тридцать пять.

И все же почти каждый день люди узнают новые, еще неизвестные доныне эпизоды войны, свидетельства былых подвигов.

То где-нибудь при рытье котлована под новый дом экскаватор натыкается на обломки истребителя. Подбитый на большой высоте он глубоко врезался в песчаную прибрежную косу. И вот сейчас по чудом сохранившимся обрывкам истлевших документов, по фотографиям, воспоминаниям однополчан удается воскресить картину боя, фамилию летчика. И приезжает к месту торжественного захоронения почти несуществующих останков его старая седая мать, поддерживаемая инвалидом старшим сыном. И играет духовой оркестр районного пожарного общества. И старый ветеран говорит речь. И плачут собравшиеся вокруг чужие матери.

Или в бескрайней украинской степи вездесущие следопыты в красных галстуках обнаружат проржавевшую, заросшую полевыми васильками противотанковую пушку. А в стволе ее завернутую в кисет наспех нацарапанную записку. И восстает в памяти картина героического боя расчета ПТО с танками противника, когда из одного орудия были подбиты пять вражеских танков. Погиб и весь расчет. И снова летят в разные концы страны письма от пионеров: «Найдены останки вашего сына, мужа, брата. Приезжайте».

Или в глухую сибирскую заимку на берегу Енисея неожиданно приходит запоздалое письмо от какой-нибудь Божены Модличковой из чехословацкого поселка Дубницы. Она пишет, что такой-то имярек был подобран тяжело раненым ее родителями зимой 1945 года, что спасти его не удалось. Все эти годы она искала родственников, чтобы сообщить подробности его смерти. И, бросив все дела, мчатся в далекую Чехословакию родные героя.

У моряков могил нет.

Лежат на дне океана под многометровой толщей воды искореженные остовы кораблей. Они изъедены ржавчиной, обросли ракушками и водорослями. В огромные пробоины в их днищах свободно, как в широко распахнутые парадные двери, привычно вплывают и выплывают рыбы. Они заглядывают в штурманскую рубку и там, в потускневшем стекле репитера гирокомпаса отражаются их выпуклые ничего не выражающие глаза, плоские сплющенные тела. Они медленно плывут по длинным коридорам жилой палубы, спускаются в камбуз, в машинное отделение, заворачивают в каюту корабельного минера лейтенанта Юрочки Сухова.

«Как я счастлив, что сразу после окончания училища попал на боевой корабль, — писал он своим родителям в последнем письме. — Вы же знаете, как я легко простужался. В пехоте я и теперь бы, наверное, сразу получил воспаление легких. А здесь уже неделю живу как настоящий фон барон: сплю на белоснежных простынях, обед из трех блюд в нарядной кают-компании, даже стыдно, честное слово».

А сейчас на койке Юрочки расположился невесть как попавший сюда к семидесятой параллели крошечный спрут. Разбросав щупальцы, он тупо глядит вокруг своими круглыми совиными глазами.

Их сторожевик подорвался на гальваноударной мине через двенадцать часов после того как было опущено в ящик это последнее письмо. А затем на корабль, израненный, потерявший ход, вобравший в отсеки десятки тонн воды, налетели фашистские торпедоносцы. Они заходили с бреющего полета с различных курсовых углов и сбрасывали торпеды. От трех ударов удалось увернуться, четвертая попала под самый мостик. Из 118 человек экипажа не спасся ни один.

Подводные течения отнесли затонувший корабль в сторону. Только на глубоководном батискафе Пикара можно спуститься на такую глубину.

Они лежат где-то на дне, молодые парни с подводных лодок Щ-401 Моисеева, Щ-422 Видяева, М-175 Мелкадзе.

С эскадренного миноносца «Дерзкий».

С ледокольного парохода «А. Сибиряков».

Со сторожевиков «Пассат» и «Туман».

Краснофлотцы и командиры с подводной лодки Щ-442, на которой Шабанов впервые ушел в море в качестве командира дивизиона.

Они честно исполнили свой долг перед Родиной.

И никогда не приведут детей на могилы отцов вдовы погибших советских моряков. Никогда. В море не ставят кресты и памятники погибшим. Только иногда, очень редко, когда с соседнего корабля или самолета точно зафиксированы координаты трагедии, штурман на карте пометит точкой это место. И корабли, проходя мимо, приспустят флаг. Тревожно и протяжно завоет корабельный ревун. А по боевой трансляции раздастся резкий сухой голос:

— Всем встать! Смирно! Проходим место гибели подводной лодки… Минута молчания.

А чаще нет никакого места. И в письме, что принес почтальон, на казенном бланке в конверте без марки со штампом полевой почты, написано: «…пал смертью храбрых».

Пал… А может быть, живет где-то в чертогах Нептуна? Ведь никто его не видел мертвым.

У моряков нет могил. Но память об их подвигах бессмертна.

1976 г.

ПОЕЗДКА ВО ФЛОТСК

Рассказ

Крушение - img_5.jpeg

Еще не кончился сентябрь, но осень в этом году спешила и погода была ноябрьской. Низкие лохматые тучи быстро неслись над головой, подгоняемые сырым норд-вестом, и с неба то проливался короткий мелкий дождь, то сыпал и тотчас же таял крупный густой снег, то ненадолго тучи расступались, проглядывало холодное окутанное дымкой солнце и свинцовый цвет моря отливал синевой.

У широкого, сбитого из толстых просмоленных досок причала стоял рейсовый катер. Волна, играя, поднимала его над стенкой и опускала глубоко вниз, и попасть на его палубу собравшимся на пирсе пассажирам было нелегко. Но судя по тому, как умело выбирали они моменты для прыжка, как бесстрашно прыгали, рискуя свалиться в ледяную воду, чувствовалось, что они не новички в этих путешествиях.

54
{"b":"222175","o":1}