ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В марте 1928 г. в журнале «На ленинском пути» появилась откровенно спецеедская статья Заковского «О госорганах, подборе людей и сопротивлении аппаратов государственной политике». Чекист подчёркивал: «Наш аппарат очень густо насыщен чуждым нам элементом… наши руководители-коммунисты находятся под влиянием антисоветской спецовской публики», требуя от властей контроля за спецами. В сентябре 1928 г. Л.М. Заковский и начальник ИНФО Г.А. Лупекин, оценивая состав земельных органов края, отметили определённую засорённость их антисоветским элементом и необходимость проверки всего аппарата.

Относительно же прямого вредительства Заковский первоначально высказывался довольно умеренно. Но шахтинский процесс резко подстегнул «антиспецовские настроения». в июле 1928 г. сотрудники ДТО ОГПУ Томской железной дороги составили обвинительное заключение на ряд инженеров: П.Г. Азола (начальника строительства железнодорожной линии Кузнецк-Тельбесс-Темиртау), Н.Ф. Мамаева (начальника работ), А.Д. Куликова (старшего инженера), Г.В. Курчавого (начальника счётного отдела новостройки), П.Р. Фольде (прораба), обвинив их во вредительском проведении — «преступно-бесплановым и бесхозяйственным образом» — строительных работ, что якобы нанесло ущерб в 800 тыс. руб. Однако самые развёрнутые обвинения против инженеров оказались политическими: дискредитация и «изоляция» спецов-коммунистов как безграмотных, кампания клеветы против «коммунистического ядра новостройки и советски настроенных специалистов».

Осенью 1928 г. чекисты арестовали сразу пятерых инженеров-строителей и одного техника Кузбасстреста в Анжеро-Судженске. В Кузнецком округе они отбирали у специалистов подписки о невыезде без возбуждения уголовного дела, тем самым грубо нарушая закон. В Новосибирске и Бийске после различных аварий (вроде протечки отопления в административном здании) чекисты сразу заключали под стражу специалистов и выпускали их через несколько дней без предъявления обвинения[282].

Суды, рассматривая дела на «спецов», то и дело констатировали грубейшие нарушения законности. В 1928 г. большая часть дел, возбуждённых чекистами против специалистов Кузбасса и административно-технического персонала Томской железной дороги, в судебном порядке была прекращена. Критиковались и дела о вредительстве на селе: в январе 1928 г. помощник краевого прокурора по Омскому округу рассмотрел дело М.С. Кочергина в «выработке явно недоброкачественной культурной закваски с контрреволюционной целью испортить экспортное масло и тем самым подорвать нормальную деятельность государственных экспортных организаций», постановив его прекратить как основанное «на предположениях и простых умозаключениях». Не повезло и тем, кто искал диверсантов. Так, полную неудачу потерпела попытка сотрудников Рубцовского окружного отдела ОГПУ представить задержанных возле здания окротдела двух граждан как диверсантов-поджигателей.

Впрочем, иной раз однозначно ориентированные на поиск вредительства сотрудники ОГПУ проявляли объективное отношение к тем фактам, которые могли бы направить их интерес на поиск вредителей и диверсантов. Так, работники ДТО ОГПУ Томской и Омской железных дорог в ходе кампании борьбы с диверсиями, зафиксировав в течение 1927 г. обнаружение в составах с углём 17 кусков динамита и динамитных патронов, сделали, тем не менее, по всем 17 открытым делам вполне спокойные выводы о том, что динамит не взрывался полностью из-за его низкого качества, отвергнув напрашивавшуюся версию о чьей-то диверсионной работе[283].

Борьба с вредительством была возложена на экономический отдел полпредства ОГПУ, которым с августа 1929 г. руководил М.А. Волков-Вайнер. Ранее возглавлявший ЭКО юрист и подпольщик П.Н. Кукарим не смог, по позднейшему мнению Заковского, организовать должной работы по разоблачению врагов из-за слабости и неукомплектованности аппарата, отсутствия «специализированных кадров» и собственной неорганизованности и недостаточной оперативности. Прокуратура то и дело пресекала попытки чекистов найти вредительство на пустом месте. Да и сам аппарат полпредства ОГПУ часто «заворачивал» халтурно подготовленные дела, поступавшие из окружных отделов. Однако начало массовой коллективизации резко подстегнуло активность «органов», в том числе и по выявлению «вредительской работы» в народном хозяйстве.

Борьба с уголовным бандитизмом

В Сибирском крае в середине и второй половине 20-х гг. постоянно фиксировались крайние случаи недовольства населения существующими порядками, которые власти обычно характеризовали как «антисоветские проявления» со стороны классового врага. Причинами были пресечение властями самосудов со стороны толпы над ворами и конокрадами, споры при землеустройстве, выливавшиеся в целые межселенные побоища, конфликты с совхозами, закрытия церквей.

Чекистские сводки также отмечали: «Сибирская деревня за последнее время даёт сильный рост хулиганства среди молодёжи. За ноябрь-декабрь 1925 г. и январь 1926 г. случаев хулиганства было зарегистрировано 193, за февраль-апрель 1926 г. — 335. Хулиганство здесь начинает принимать вполне организованный характер, хулиганы объединяются в шайки под различными названиями (Тужстройка — в Каменском округе, "Комитет босяков" — в Канском округе, "Железный батальон смерти"[284] в Барнаульском округе, "Отряды" — в Барабинском округе и т. п.). (…) Особенно необходимо отметить хулиганство членов КСМ и ВКП(б), наблюдающееся, главным образом, в Сибири (около 1/3 всех зарегистрированных по Сибири случаев хулиганства). (…) Соваппарат деревни… зачастую сам принимает активное участие в хулиганских выходках».

Население, терроризируемое бандитами и хулиганами, испытывало сильную неприязнь к местным властям, а особенно к милиции, поскольку хулиганство представителей номенклатуры, а также милиционеров и чекистов особенно бросалось в глаза. Случаи базарных самосудов и следовавших за ними беспорядков часто фиксировались и в других регионах СССР. В целом по стране за 1926–1927 гг. произошло 63 случая массовых выступлений крестьянского населения, причём наибольшее их количество было зафиксировано в Сибири (22 случая) и на Украине (9 случаев)[285].

Острая криминогенная обстановка наглядно демонстрировала бессилие властей навести хотя бы относительный порядок. Со времён гражданской войны в стране образовалась значительная прослойка люмпенского элемента, не нашедшего себя в жизни и ведущего паразитическое существование. Улицы городов заполняли бродяги, попрошайки, проститутки. Было очень много беспризорных подростков, сбивавшихся в жестокие уличные банды. Борьба с «социально-вредным элементом» велась постоянно, но давала весьма относительный эффект, поскольку мероприятия власти в огромной мере способствовали маргинализации населения и сильнейшему росту преступности.

В 1927 г. власти 130-тысячного Новосибирска попытались произвести основательную очистку города, арестовав 878 бродяг — то есть порядка 3 % взрослого мужского населения сибирской столицы. Но отчёт местного окружного адмотдела гласил, что итогом очистки стал настоящий бунт остальных заключённых домзака, которые возмутились соседством этих смердящих «живых трупов». В итоге кампания по очистке города провалилась: большинство задержанных бродяг и попрошаек пришлось выпустить обратно на улицу[286].

Постоянную опасность для властей представляли небольшие, но многочисленные вооружённые отряды, скрывавшиеся в тайге и тундре на протяжении всех 20-х гг. и практиковавшие как уголовный, так и политический бандитизм. В середине 1920-х гг. такие отряды действовали на всей территории края, особенно в Томской, Енисейской, Иркутской губерниях и в Забайкалье. И если в Западной и Центральной Сибири их действия носили в основном уголовный характер, то в Восточной Сибири — ярко выраженную политическую направленность. Чекисты формировали специальные оперативные группы, которые выявляли бандитов и их пособников, организовывали засады, использовали для поимки бандитов заключённых агентов-уголовников[287]. С точки зрения чекистов, милиция совершенно не справлялась с противодействием организованному бандитизму.

вернуться

282

Угроватов А.П. "Красный бандитизм в Сибири (1921–1929 гг.)". — Новосибирск, 1999. С. 131, 190–199; ГАНО. Ф.20. Оп.2. Д.149. Л.2–5,21–44,47

вернуться

283

ГАНО. Ф. п-6. Оп.1. Д.660. Л.27,29. Д.675. Л.30; Ф.20. Оп.2. Д.194. Л.49.

вернуться

284

«Железный батальон смерти» В.И. Исаев ошибочно отнес к политической группировке. См.: Исаев В.И. "Военизация молодежи и молодёжный экстремизм в Сибири (1920-е — начало 1930-х гг.)" //Вестник НГУ. Серия: История, филология. Т.1. Вып. З. История /Новосиб. гос. ун-т. — Новосибирск, 2002. С. 64–70.

вернуться

285

"Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД". Том 2. С.415, 640–641.

вернуться

286

Сведения К.В. Скоркина.

вернуться

287

См. Гущин Н.Я., Ильиных В.А. "Классовая борьба в сибирской деревне (1920-е — середина 1930-х гг.)". — Новосибирск, 1987. ГАНО. Ф.20. Оп.2. Д.195. Л.445,511.

49
{"b":"222178","o":1}