ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

27 апреля брат послал в Москву письмо и оба договора.

18-го мая брат получил от Комиссии РВС письмо, где его просят ускорить ответ. Подписи: Трофимов и Звиноградская.

19 мая брат ответил, что подписал оба договора и выслал их 27-го апреля заказным письмом, что жалеет, что письмо ими не получено.

1-го июня из Москвы от юбилейной комиссии РВС пришло письмо и два новых уже подписанных договора, извещение, что письмо брата с первыми, подписанными договорами пропало, и отношение в кооператив ИЗО о выдаче брату аванса и просьба подписать договоры и выслать их в Москву.

5-го июня брат послал письмо, где он пишет, что при всем желании заказ выполнить не может, что остающиеся сроки сдачи проекта и картины при его многодельной работе малы… „Возвращаю Вам оба экземпляра договора и Ваше распоряжение в кооператив ИЗО, аванса по которому я, разумеется, не брал. Филонов“.

20-го июня брат получил из Москвы письмо от Комиссии РВС по организации Юбилейной выставки за подписью Трофимова и Звиноградской. Они пишут, что письмо получили, находят мотивы отказа несущественными, просят все же взяться за картину, пишут, что 22-го июня брат может переговорить лично в Ленинграде в Доме Красной Армии и Флота.

Дальнейших записей я не нашла, не знаю, был ли разговор. Но картин для РВС я не видела.

В конце февраля 1934 года мой муж предложил брату написать на огромном деревянном диске под маятником Фуко в Исаакиевском соборе карту Северного полушария (муж был в это время директором Антирелигиозного музея[272] и Дома безбожника). Брат согласился на таких условиях: работать он будет только по ночам вместе с Петей (сын Екатерины Александровны, которого он научил рисовать), так как работы, которые делал брат, чтобы как-то существовать, доставал Петя на свое имя, а работали они вместе, чтобы фамилия брата осталась неизвестной. Глебов согласился и пригласил консультантами профессора Натансона и Прянишникова[273]. Это сильно затормозило работу. Приступили они к делу 7 апреля и закончили 1 августа. Работали сто шестнадцать ночей. Петя не мог выдержать этой нагрузки, и брат давал ему отдыхать каждую пятидневку. В общем, тридцать девять ночей брат работал один. Работать приходилось на коленях, лежа на боку, и часто от усталости он засыпал на какое-то мгновение, но вполне достаточное, чтобы упавшая голова или выпавшая из руки кисть испортила свеженаписанный кусок. Иногда стук выпавшей из рук кисти приводил его в сознание.

То, что они заработали, брат поделил поровну. Из полученных денег он отдал свой долг Екатерине Александровне и по ее настоянию купил себе костюм — первый костюм! Но видела я брата в этом костюме один раз, когда он, мертвый, среди картин, лежал девять дней в своей комнате.

Из дневника брата. 4 января 1934 года. Сегодня приходили Миша и Терентьев. Они принесли нашу „Калевалу“. Уже несколько дней, оказывается, как она вышла и продается; так как я ждал не только ее выхода, но и любой провокации, вплоть до отвода ее в целом и изъятия, я удивился, что не очень-то обрадовался ее выходу. Чудо, что при такой озверелой травле на нашу школу эта книга все же вышла.

Думаю, если не издохну, и все наше дело „выйдет“, еще при моей жизни»[274].

Увы, сейчас 1972 год, а он все так же, как и его дело, забыт. Если бы не выставки в Академгородке в Новосибирске, в Москве, в клубе им. Курчатова и вечера в ЛОСХе, кто и где бы его видел? Мало кто знает, что у Филонова есть сестра, а у сестры его работы.

Видимо, и я не дождусь лучших времен для брата. <…>

Из дневника Е. А. Серебряковой. 5 декабря 1924 г. «Сегодня обещал зайти и не зашел. Страстно рисует голову: эта уже третья картина в том же росте. Мне жутко на них смотреть».

Очень интересная запись. Среди картин брата есть три картины (масло на бумаге), размером <…>, на них изображен один и тот же человек. На первой он молодой, на второй старше, на третьей еще старше.

Даты написания картин нет, видимо Ек[атерина] Александровна] говорит именно об этих работах.

Продолжение записи Ек[атерины Ал[ександровны] от 5 декабря 1924 г.

«В прошлом (23 г.) несколько месяцев подряд рисовал, что назыв[ает] графикой, а он назыв[ал] их картинами (2 строчки зачеркнуты). Я их не понимаю, но работа, сделанность необычайная».

Опять интересная запись. У брата есть серия работ, содержание их разное, но все они сделаны на желтоватой негладкой бумаге карандашом и чернилами.

25 августа 1925 года: На вокзале меня встретил Петя, Павел Николаевич остался дома… «Знаешь, мама, у него за твое отсутствие такая грязь и беспорядок, что просто ужас». Придя домой, я ему крикнула. Он выглянул в окно и побежал нас встречать. Зашел к нам. Скоро вспомнил, что дверь не закрыта. «Пойду закрою на ключ». А Петя говорит: «Пойди, мама, посмотри его комнату». Иду. Я не узнала его комнаты и пришла в дикий восторг: выбеленная, старых, грязных обоев нет, окна блестят, пол чистый-чистый. Все лишнее выброшено, картины на светлых обоях кажутся обновленными, воздух чистый и вся комната праздничная. Я П[авла] Н[иколаевича] в лоб поцеловала. Больше недели возился, он ничего не может делать наполовину… так чисто, так опрятно, хоть операции делай… Павел Николаевич очень доволен моим приездом, оживился. Эти дни свободное время проводим вместе. У него так хорошо, приветливо. Хочет взяться и за мою комнату.

Из дневника Е. А. Серебряковой. 1928 год[275]. Вчера поздно вечером пришел от имени Баскакова Лукстынь, с предложением П[авлу] Н[иколаевичу] взять на себя декорировать театр в особняке Шувалова, куда переезжает Дом печати[276]. П[авел] Николаевич] согласился. «Это дело пролетарское, Дом печати дело наше, печать, так сказать, 7 или 10 держава…» Лукстынь просил П[авла] Николаевича] поговорить с Баскаковым] по телефону, так как он с волнением ждет ответа. <…>

Вечером его сестра Д[уня] пришла и принесла ему немного денег… П[авел] Н[иколаевич] от денег отказывался, но ему объяснили, что это в долг и после он отдаст.

П[авел] Николаевич] просит меня никогда не говорить Дуне, что ему плохо. «Спросит — скажите: хорошо». До поры до времени исполняю его просьбу, но когда уже невмоготу и у меня нечего одолжить, я при случае, на ее вопрос «как живет брат?» — отвечаю: «да так, по-прежнему» или «хорошего мало». Она сейчас же чувствует, притащит каких-либо продуктов и немного денег в долг. Он ее очень любит, больше других сестер. Он считает, что ее нужно поддержать, п[отому] ч[то] она дело делает, готовится к роли певицы. Раза три-четыре уже выступала и удачно…[277]

П[авел] Н[иколаевич] не унывает, он непоколебимо верит, что что-либо и подвернется.

14 декабря (1926) 1928 года[278]. Предложение П[авел] Н[иколаевич] принял всецело, а также план театра, приготовленный Гурвичем, кое-что П[авел] Н[иколаевич] там изменил. Только 3-го дня стали там работать — готовить холсты. П[авел] Н[иколаевич] с утра уходит уже третий день. Целый день ничего не ест. Ученики в 2 смены уходят обедать. П[авел] Н[иколаевич] разводит и краски и клей. Ученики ведь еще не так опытны. Боюсь, что он там будет все время с ними проводить, а по ночам свои работы делать. Он окончательно истощится. Он предложил своих учеников (для оформления Д[ома] п[ечати] брат предложил своих учеников. — Е.Г.), а сам отказался. Когда ученики узнали, что он денег не возьмет, то они заявили, что тогда они отказываются работать. Но Павел Николаевич их убедил. Они получат по 50 рублей на человека и даровой завтрак.

вернуться

272

В 1920–1940-е годы в Исаакиевском соборе размещался Ленинградский государственный антирелигиозный музей (ЛГАМ).

вернуться

273

Натансон Семен Григорьевич, астроном, предположительно сотрудник ЛГУ и Пулковской обсерватории. Прянишников Василий Иосифович (1890—?), астроном, профессор, автор научно-популярных книг и статей.

вернуться

274

Филонов П. Н. Дневники. С. 229–230.

вернуться

275

Е. Н. Глебова ошибается. На самом деле выставка работ коллектива МАИ в Доме печати проходила с 17 апреля по 17 мая 1927 года. Запись в Дневнике Е. А. Серебряковой сделана в конце 1926 года.

вернуться

276

Шуваловский дворец (второе название дворец Нарышкина) был возведен в 1790-х на углу набережной Фонтанки и Итальянской улицы для графини Воронцовой. В начале XIX века приобретен обер-шталмейстером двора Л. А. Нарышкиным для сына Д. Л. Нарышкина. В 1820-е здание дворца было существенно расширено, к нему была сделана пристройка с танцевальным (колонным) залом. Затем дворец перешел в собственность графини С. Л. Шуваловой. Согласно ее желанию, в 1844–1846 годы архитектор Б. Симон реконструировал основное здание и пристройки к нему, а архитектор Н. Е. Ефимов оформил фасад в духе итальянского ренессанса. От старой постройки сохранились лишь вестибюль и колонный зал с фресками и лепным фризом. В начале XX века в колонном зале устраивались великосветские спектакли, для чего была построена сцена, исказившая облик помещения. Во время Первой мировой войны в особняке размещался лазарет. Весной 1919 года началась работа по восстановлению интерьеров, поврежденных за предшествующие годы, а в сентябре того же года на основе коллекции семейства Шуваловых, найденной в тайниках дворца, был открыт Музей быта. В 1923 году в прессе было высказано мнение, что «нет оснований считать особняк гр. Шуваловой музеем быта, так как таких музеев в Питере можно устроить десятки». См.: Назаренко Я. Барские особняки-усадьбы //Жизнь искусства. 1923. № 32. С. 14. В 1925 году музей был закрыт, а собрание Шуваловского дворца было передано Эрмитажу и другим музеям. Во дворце размещались: Дом печати (1927–1929), Дом техники (конец 1920-х — начало 1930-х), Дом инженерно-технических работников им. В. М. Молотова (с середины 1930-х).

вернуться

277

В «Автобиографии» Е. Н. Глебова пишет: «С 1929 г. начался мой путь профессиональной певицы. Выступала в концертах, устраиваемых для рабочих и рабкоров „Красной газеты“, в камерных и симфонических концертах, организованных обществом ревнителей симфонической музыки. О моих выступлениях были хорошие отзывы в прессе». См.: Глебова Е. Н. Автобиография // ОР ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 35. Л. I.

вернуться

278

Е. Н. Глебова указала год записи ошибочно, на самом деле она датируется 1926 годом.

19
{"b":"222213","o":1}