ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В завершение всех этих неустанно повторяющихся занятий и учений офицеры-специалисты читали лекции остальным офицерам корабля. Мичмана по очереди стояли вахты в машинах и исполняли обязанности младшего штурмана. Священник два раза проводил с командой духовные беседы. Словом, это было совсем не то прогулочное времяпровождение, каким оказалось недавнее плавание с двумя великими князьями на броненосце “Пересвет”, который своей боевой подготовкой привел в смятение тогдашнего (до 10 октября 1902 г.) начальника эскадры Н.И. Скрыдлова (1844–1918).

В Коломбо на имя командира “Цесаревича” пришла шифрованная телеграмма З.П. Рожественского об усилении бдительности. Исполняя это предписание, на “Баяне”, как писал командир, на выходе в океан приготовились к отражению минных атак. На ночь по пробитии сигнала “атака” заряжали все орудия, кроме носовых с наветренной стороны, “все огни были закрыты, а отличительные потушены”, говорилось в рапорте от 28 октября 1903 г. К концу плавания обстановка определенно разрядилась. Откровенно манипулируя угрозой войны, Япония еще раз отложила срок нападения. Надо было, чтобы отряд А.А. Вирениуса не перехватил только что купленные в Италии “Ниссин” и “Кассуга”. “Цесаревичу” и “Баяну” позволили беспрепятственно прибыть в Порт-Артур.

Начавшееся дивным балтийско-средиземноморским летом, плавание корабля кончилось в окружении неприветливых берегов чужого ему Желтого моря. Первые снежинки уже кружились над мачтами кораблей. И с особым вниманием штурманы “Цесаревича” и “Баяна” сверяли свой путь с извлеченными из мест хранения картами нового театра. В 9 ч утра 19 ноября радиостанция “Цесаревича” (расстояние 65 миль) вступила в переговоры со станцией стоящего на внешнем рейде Порт-Артура флагманского броненосца “Петропавловск”.

После полудня под серыми скалами Золотой горы показались сливавшиеся с ними в своей непривычной зеленовато-оливковой окраске “Петропавловск”, крейсера “Варяг” и “Боярин” и еще оставшаяся в белом цвете (ввиду выполнявшейся стационерной службы) канонерская лодка “Манджур”.

В ожидании прихода кораблей начальник эскадры отложил назначавшийся в этот день поход “Петропавловска” и “Боярина” в Чемульпо. В 1 ч 40 мин дня, приблизившись к рейду, “Цесаревич” показал свои позывные — флаги “Ц” и “С”. В 13 ч 55 мин он 15 выстрелами салютовал флагу начальника эскадры, а затем — крепости. Вслед за ответным салютом “Петропавловск” расцветился серией адресованных “Цесаревичу” и “Баяну” (позывные БН) трех-четырех флажных сигналов, означавших поздравления с благополучным прибытием и приказанием встать на якорь. В 3 ч 20 мин последовал долгожданный сигнал “прекратить пары, спустить шлюпки, иметь сообщение ”с берегом".

30 ноября в 8 ч 45 мин утра перед уходом в Чемульпо начальник эскадры посетил “Цесаревич” и “Баян”. В это же утро, следуя заведенному порядку, корабли вместе с другими отдавали сигналом свой первый рапорт: о наличии топлива, воды, людей, температуре в угольных ямах и т. д.). С уходом “Манджура” в гавань, а “Петропавловска” и “Боярина” в море, “Цесаревич” и “Баян” остались на рейде одни с продолжавшим свои испытания подшипников крейсером “Варяг”. Утром 29 ноября “Цесаревич” и “Баян” в своей белоснежной окраске вошли в Восточный бассейн, где их и запечатлел фотограф. 30 ноября приказом начальника эскадры № 984 “Цесаревич и ”Баян" были зачислены в ее состав. Корабли включились в программу рейдовых учений, выполнявшихся по сигналам флагманского броненосца, и готовились к окраске в боевой цвет.

Эскадра принимала два корабля в свою семью. Это было последнее ее пополнение.

Броненосный крейсер "Баян" (1897-1904) - pic_23.jpg

“Утром 29 ноября ”Цесаревич“ и ”Баян“ в своей белоснежной окраске вошли в Восточный бассейн”

10. Лучший крейсер эскадры

В рождественской сказке В.И. Семенова “Заседание Адмиралтейств коллегии” (С-Пб, М., 1910) великий преобразователь России допытывался у адмиралов прошлого о причинах того “великого неустройства”, к которому в исходе своего двухсотлетия пришел созданный им российский флот. "Не готовили флот к войне и не плавали — отвечал на том виртуальном заседании С.О. Макаров. На слова же председательствовавшего: “успеха не имел и перед ближайшим начальством, надлежало тебе персонально рапортовать, адмирал”, С.О. Макаров, как говорится в сказке, “ничего не ответил”. За него дал ответ сенатор князь Яков Федорович Долгоруков (1639–1720), которому император по праву ближайшего сподвижника, вменял в обязанность “всегда и нелицемерно высказывать правду”. Сенатор и президент Петровской Ревизион-коллегии пояснил, что ныне то есть в пору заседания, “не тот обычай”, чтобы так, как было при Петре, выслушивать тех, кто посмеет “персонально рапортовать”. “И не теперь только, а уже предавно”, — добавил будто бы П.С. Нахимов.

Действительно в огромном множестве опубликованных документов, исследований и мемуаров о войне 1904–1905 гг. (свыше 150 наименований в библиографии книги А.И. Сорокина "Оборона Порт-Артура", М., 1948, с. 260–266), в такого же рода эмигрантских изданиях, ставших известными в нашей стране благодаря современным публикациям, не найдется ни одного, в котором содержалось бы внятное объяснение начала той войны.

Это лишь спустя без малого 40 лет советские разведчики и некоторые должностные лица имели смелость докладывать И.В. Сталину о предстоящем 22 июня 1941 г. нападении фашистских войск. В описываемое же время даже военно-морской агент в Японии И.А. Русин свои все более тревожные донесения о лихорадочных приготовлениях обрекал в форму нейтральных и не вызвавших беспокойства справок. Только после 1905 г. произошел в литературе тот обвал свидетельств и признаний которые раскрывали истинное лицо той войны. К ним примыкает огромное множество доступных исследователям, но все еще остающихся не опубликованными документов в собрании РГА ВМФ в Санкт-Петербурге.

Но все же было одно предостережение. И хранится оно сейчас в фонде 417 Главного морского штаба (дело 2864). С ним автор встретился еще во время работы в 1967 г. над книгой о “Варяге”, но тогда ввести его в научный оборот не представлялось возможным. Теперь оно приводится в настоящей книге. Во многом необычно было это письмо, написанное недавним младшим артиллерийским офицером “Баяна”. Написанное 22 декабря 1903 г., то есть более чем за месяц до японского нападения, оно адресовалось непосредственно генерал-адмиралу. Каких-либо резолюций на нем не имеется, и путь его в верхах до момента, пока оно на “отложилось” в фондах ЦГА ВМФ СССР, проследить пока не удается. Загадочна, конечно, и степень особой доверительности, с которой лейтенант, вспоминая проявлявшееся к нему ’всегдашнее благорасположение” великого князя, брал на себя задачу раскрыть перед ним картину состояния эскадры в Порт-Артуре.

Мелким убористом почерком оценивалось тактическое и стратегическое положение морских сил в Тихом океане, техники и боевой подготовки, качества и обученности личного состава — от матросов до начальника эскадры. Таким же образом писал бы, наверное, своему покровителю сенатор Яков Долгоруков. Не во всем обнаруживал лейтенант полную осведомленность, особенно относительно “великолепного состояния относительно вооружения и материальной части”. Не знал он, видимо, о скандальном состоянии подшипников “Варяга”, которому так и не удалось с ними справиться. Вряд ли можно было выражать удовлетворение 15-узловой эскадренной скоростью флота в Порт-Артуре. Но главное, что следовало осознать великому князю, — это огромный все нарастающий накал ненависти к России со стороны Японии, осознание неотвратимости войны и настоятельную необходимость замены начальника эскадры.

К несчастью для флота и судеб России, письмо лейтенанта СВ. Шереметева не встретило в верхах (когда и в чьи руки оно там попало — вопрос остается открытым) того понимания, которого заслуживало по государственной важности содержавшейся в нем информации. “Донос на гетмана Мазепу”, каким по существу было это письмо, обернулся фарсом убожеского поведения состоявших во главе флота и государства двух августейших особ. Убийственные подробности своих бесед с этими двумя телами приводил в своих ’Воспоминаниях” (М., 1999, с. 207–209) их ближайший родственник великий князь Александр Михайлович. Первое тело с маниакальным упрямством отвергало все предостережения об угрозе неумолимо надвигавшегося нападения, второе, когда война уже началась, не упускало случая перевести разговор на “последние новости с Лазурного Берега”, где оно всегда душой было в Монте-Карло и куда неудержимо влекли его тамошние дамы полусвета.

25
{"b":"222221","o":1}