ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Артур Конан Дойл

Март 1903 г.

Как бригадир Жерар потерял ухо

В кафе старик-бригадир рассказывал:

– Я за свою жизнь повидал немало городов, друзья. Никто не поверит, что я множество раз входил победителем в города во главе восьми сотен лихих рубак, следовавших за мной на лошадях и прекрасно вооруженных. Кавалерия находилась в авангарде Великой армии, гусары Конфлана – впереди кавалерийских колонн, а я – впереди гусар Конфлана. Из всех городов, в которых мы побывали, Венеция выглядела самой нелепой, построенной не слишком удачно. Не представляю, как строители воображали себе, где в таком городе могла маневрировать кавалерия. Ни Мюрат, ни Лассаль не смогли бы переправить эскадроны на городскую площадь. Именно по этой причине тяжелая бригада Келлермана и мои гусары остались в Падуе, на материке. Пехота Сюше{122} овладела городом. В ту зиму генерал сделал меня своим адъютантом, так как ему понравилось, как лихо я разделался с итальянцем-фехтовальщиком в Милане. Тот прекрасно владел шпагой. К счастью для французской армии, ему противостоял не кто иной, как я. Кроме того, наглец заслужил урок: если тебе не нравится пение примадонны, то сохраняй молчание – когда подвергают насмешкам красивую женщину на глазах у публики, это уже непозволительно. Таким образом, все симпатии были на моей стороне. После завершения поединка вдове итальянца выплатили неплохую пенсию, а Сюше назначил меня личным посыльным. Я следовал за генералом до самой Венеции. В этом городе произошло странное событие, о котором я собираюсь вам рассказать.

Вы никогда не бывали в Венеции? Наверняка нет, потому что французы сейчас редко путешествуют. В наши дни все было иначе. Мы побывали всюду – от Москвы до Каира. Нас было слишком много, а проездными документами нам служили лафеты орудий{123}. Очевидно, что подобного рода визиты не доставляли особой радости местным обитателям. Старушке Европе не поздоровится, если французами снова овладеет охота к перемене мест. Мы тяжелы на подъем, но никто не знает, как далеко сможем зайти, особенно под предводительством человека, подобного нашему маленькому императору{124}. Но великие дни давно позади, а великие люди мертвы. Я последний из великих пью вино из Сюресне в кафе и рассказываю о прошлом.

Однако сейчас я хочу поговорить о Венеции. Местные жители живут среди воды, словно крысы на илистых отмелях. Дома в городе на удивление милые, а церкви, особенно собор Святого Марка, поражают великолепием. Более всего венецианцы гордятся статуями и картинами, которые известны всему свету. Немало солдат полагает, что если их профессия война, то ни о чем другом, кроме как о сражениях и добыче, помышлять не стоит. Таким, например, был старик Буве. Он погиб от руки пруссака в тот самый день, когда я получил медаль из рук императора. Услышав разговор о книгах или картинах, Буве впадал в оцепенение, садился и смотрел на вас недоумевающим взглядом. Но солдаты высокого ранга вроде меня понимали непреходящую ценность искусства. Правда состоит в том, что я начал воинскую службу в весьма юном возрасте. Моим единственным учителем был полковой квартирмейстер. Но если ты путешествуешь по свету с широко раскрытыми глазами, то обязательно многому научишься. Поэтому я был способен оценить величие прекрасных картин и узнать имена художников, их написавших. Никто не сможет сказать, что венецианское искусство оставило равнодушным Наполеона. Сразу после того, как наши войска заняли город, император приказал отправить лучшие произведения в Париж. Каждый из нас прихватил что смог. Мне досталось две картины. Одну из них под названием «Испуганная нимфа» я оставил себе. Другую, «Святая Барбара», я подарил матушке.

Должен признаться, что некоторые мои товарищи вели себя неподобающе по отношению к произведениям искусства. Горожане очень любили многие памятники, особенно четверку бронзовых лошадей, которая возвышалась над воротами величественной церкви. Жители города любили коней, словно те были их собственными детьми. Я неплохо разбираюсь в лошадях. Взглянув на бронзовую скульптуру, я не нашел ничего, что привлекло бы мое внимание. У коней были слишком грубые конечности для службы в легкой кавалерии и недостаточно сильные для использования в тягловых упряжках. Но, так как кроме этой четверки в городе не было ни одной лошади, жители не видели ничего лучшего. Горожане горько плакали, когда памятник отправляли во Францию. Этой же ночью десять французских солдат нашли мертвыми в канале. В наказание за убийство было отослано еще больше картин, а наши солдаты громили прикладами статуи и палили из мушкетов по витражным стеклам. Это страшно обозлило людей, в городе воцарилась враждебная атмосфера. Много офицеров и солдат бесследно пропали в ту зиму. Даже их тела не были обнаружены.

Что касается меня, то я был слишком занят, у меня не оставалось времени скучать. У меня вошло в привычку изучать язык той страны, в которую меня забросила судьба. С этой целью я везде находил девушку, достаточно терпеливую, чтобы научить меня языку, а затем попрактиковаться с ней. Нет более приятного способа изучить иностранный язык, а мне еще не было и тридцати, когда я уже владел чуть ли не всеми европейскими языками. Следует сказать, что слова, выученные подобным способом, не очень-то годятся в повседневной жизни. Вот мне, к примеру, большей частью приходилось иметь дело с солдатами да крестьянами. А какой толк говорить этим олухам, что я люблю лишь их и обязательно вернусь, как только кончится война?

Никогда еще у меня не было столь прекрасной учительницы, как в Венеции. Ее звали Лючия. Фамилия… настоящему джентльмену не следует помнить фамилии. Могу лишь сказать, что она принадлежала к древнему роду сенаторов. Ее дед был дожем{125}.

Девушка была необыкновенно красива. Когда я, Этьен Жерар, употребляю термин «необыкновенно», то, поверьте, друзья, я знаю, о чем говорю. Мой богатый опыт и неплохая память позволяют судить справедливо. Мне есть с чем сравнивать. Из всех женщин, которые любили меня, найдется не более двадцати, которых я мог бы так же характеризовать. Но даже по сравнению с ними Лючия казалась особенной.

Среди брюнеток я вообще не видел ей равной, кроме, пожалуй, только Долорес из Толедо. Еще припоминаю одну брюнеточку в Сантарене. Я тогда служил под началом Массена в Португалии. Подзабыл, как ее звали. Девушка была само совершенство, но ни фигурой, ни грацией не могла сравниться с Лючией. Помню еще Агнессу. Сложно отдать кому-либо из них предпочтение, но, если абсолютно честно, Лючия была все же лучше остальных.

Мы познакомились с ней из-за картин. Отец девушки владел дворцом, расположенным на дальней стороне Большого канала, сразу за мостом Риальто. Стены дворца были украшены фресками. Сюше прислал отряд саперов, чтобы те вырезали некоторые из картин для отправки в Париж. Я пришел вместе с солдатами и увидел Лючию в слезах. Мне тут же стало ясно, что штукатурка потрескается, если ее снять со стен. Я доложил кому надо, и саперы были отозваны. Этот эпизод сделал меня другом семейства. С тех пор отец девушки раздавил со мной немало бутылок кьянти, а Лючия преподала множество чудесных уроков итальянского языка. Некоторые французские офицеры в ту зиму женились в Венеции. Я едва не последовал их примеру, ведь я любил Лючию всем сердцем. Но Этьен Жерар поклялся своим мечом и лошадью. Кроме того, я имел обязательства перед ребятами из своей части, матушкой и императором: настоящий гусар всегда открыт для любви, но никогда для женитьбы. Так, друзья мои, я полагал в те годы и не думал, что наступит время, когда придет день и я останусь совершенно одиноким, буду тосковать о той, которой давно уж нет, и стараться не замечать счастье старых боевых товарищей, окруженных взрослыми детьми. Да, любовь в то время казалась мне милым баловством, и только сейчас я осознал, что это самое главное в жизни, самое святое на земле… Благодарю вас, друзья мои, благодарю! Вино прекрасное, вторая бутылка очень кстати.

46
{"b":"222253","o":1}