ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

ХЕНРИК АРНОЛЬД ВЕРГЕЛАНН

Перевод И. Озеровой

Хенрик Арнольд Вергеланн (1808–1845). — Крупнейший поэт-романтик. Родился в семье священника, изучал в университете теологию, историю, ботанику и медицину. Выражал радикально-демократические взгляды, был сторонником крестьянской демократии. В 1830–1839 годах издавал журнал «Для общины»; с 1838 года до последних лет жизни — журнал «Для рабочего класса». В сборниках «Стихи, первый цикл» (1829) и «Стихи, второй цикл» (1833), проникнутых идеями политического свободомыслия, стремлением к национальному освобождению Норвегии и со культурной независимости от Данни и Швеции, поэт живо откликается на события, происходящие в Европе. Свое политическое и духовное кредо Вергеланн выражает в поэме «Создатель, человек и мессия» (1830); обличая тиранию королевской власти и гнет религии, он провозглашает идеал народной республики. В 1844 году в повой редакции этой поэмы Вергеланн утверждает свою веру в победу добра и справедливости над царством тираним и лжи. Стих Вергеланна отличается яркой метафоричностью и смелостью образов; поэт часто обращается к свободному стиху. В конце 30-х — начале 40-х годов Вергеланн создает ряд прозаических и драматических произведений. Умер от туберкулеза.

Творчество Вергеланна оставило яркий след в истории норвежской культуры и оказало большое влияние на писателей последующего поколения, в том числе на Б. Бьёрнсона и Г. Ибсена.

На русском языке стихи Вергеланна публикуются впервые.

ВЕСНЕ

Весна! Спаси меня, весна!
Тебя любил я всех нежнее.
Трава ценней, чем изумруд,
И анемоны — сердце года,
Хотя наступит время роз.
Они порою снились мне,
Ко мне склонялись, как принцессы.
Но Анемона, дочь весны, всегда душой моей владела.
О Анемона, подтверди, как я склонялся пред тобою!
Ты, мать-и-мачеха, и ты, бездомный пыльный одуванчик,
Скажите, как я вас ценил — превыше злата неживого.
Ты, ласточка, поведай всем, как для тебя я пир устроил,
Когда вернулась из скитаний
Ты, как посланница весны.
Скажи холодным облакам, чтоб не вонзали больше иглы
В мою израненную грудь…
Ты, старый дуб, как божество
Мной почитаемый, я ночки
Твои воспел, как жемчуга!
Хотелось стать мне юным кленом
И крону нежную мою связать с твоим бессмертным корнем!
Скажи, старик, что это правда,
Ты патриарх — тебе поверят.
Ты защити, а я вином поить весною корни стану
И бескорыстьем поцелуя все шрамы вылечу твои.
Весна! Старик давно охрип,
У анемон устали руки,
Простертые к тебе с мольбой,—
Спасти того, кто любит верно.

МОЕЙ ЛАКФИОЛИ

Когда ты блеск утратишь свой,
я не прощусь с твоей листвой,
я буду там, где мы росли,
как часть земли.
Тебе я шлю последний крик,
последний взгляд к тебе приник;
и в трепете воздушных струй
последний поцелуй.
Я дважды прикоснусь к устам,
сначала попрощаюсь сам,
а роз моих любимых куст
твоих коснется уст.
С ним разминусь, уйду во тьму…
Ты передай привет ему,
пусть на могиле зацветет,
когда пора придет.
Хочу, чтоб на груди моей
лежала роза новых дней…
Прошу, в дом смерти призови
ты только свет любви.

АРМИЯ ПРАВДЫ

Слово? Кто услышит слово,
боль стихов?
Вечна беззащитность слов.
И когда слова готовы
в бой идти, где им силы наскрести?
Правдой мир пренебрегает.
Но пред ней
небо блеск своих огней
в молнии переплавляет.
Это весть, что величье правды — есть.
Почему ж в сраженье этом
не видна
та, что небом рождена
и одета звездным светом?
Что ж вперед на врага нас не ведет?
Почему не разбивает
войск шатры
там, где в бой идут миры,
где героев убивают?
Тем, кто должен пасть,
дай над жизнью власть.
Войско тьмы сломить не просто.
Так прочны
суеверия опоры, так черны,
что от люльки до погоста
краток путь.
Трудно тьму перешагнуть.
Но — вперед! — сквозь боль и беды,
войско слов!
Ведь творцом в конце концов
вам обещана победа.
До конца —
с правдой, детищем творца.
Слово! Правды славный воин!
Ты храбрец!
Из достойнейших сердец
будет храм тебе построен.
Мир простер
над тобой небес шатер.
Слово! Приоткрой забрало
и — вперед.
Сила слова все растет,
хоть порою сил так мало.
Лишь тебе
Вечность суждена в борьбе.
Потому, малыш отважный,
не ропщи,
в пораженье отыщи
отблески победы важной.
В мраке лжи
тропку правды подскажи.

Я САМ

Неужто я не в духе, Моргенблад[236]? Хоть мне необходимо только солнце,
чтобы от счастья громко рассмеяться…
Вдохнув листвы нежно-зеленый запах, я, как от легкого вина, пьянею
и забываю бедность и богатство, друзей моих и недругов не помню.
О щеку трется кошка неяшой шерстью и ссадины душевные врачует;
и глазах собаки, как на дне колодца, топлю я беды горькие мои.
Плющ под окном мне на ладонях листьев
приносит разные воспоминанья, которые не надо бы хранить.
Прошепчут капли первого дождя мне имена людей, меня предавших,
и лабиринты дождевых червей они отравят, соскользнув на землю.
Меня, кто сто восторгов испытал от центифолии столепестковой,
меня всего один листок газетный принудить хочет, чтобы я убил
секунду радости.
А это — словно коварное убийство беззащитных небесно-нежных
и пурпурно-пышных беспечных бабочек;
подобный грех бессмыслен и до дна души пронзает.
И еще — попытка серым пеплом седины мне волосы до срока опалить,
стряхнуть жемчужины секунд счастливых, которые усердно сеет время.
Нет, горе-борзописцы! Лисьи когти напрасно вы вонзаете в скалу,
цветы и мох соскабливая с камня.
Как в раковине злобная песчинка, жемчужиной нападки станут в сердце,
и диадему крепнущего духа они однажды радостно украсят.
Где ненависть? На тысячу локтей ее уносят, улетая, птицы,
она, как снег, под вешним солнцем тает и растворяется в морской пустыне.
Но почему бы крови не кипеть в живущих жилах?
Разве справедливо лишить ландшафт кипящего ручья?!
Вы, ивы высочайшие, терпите, когда ручья стремительная пена
среди камней омоет ваши корни.
Мне не по праву вечно голубое, похожее на круглый глаз глупца,
извечно одинаковое небо.
И разве небо хуже оттого, что в нем живут изменчивые тучи —
необъяснимые вассалы солнца?
И если бы я был совсем один,
то разве стал бы менее великим тогда господь наедине со мной?
Не жалуйся на беспросветность жизни, на звезды глядя,—
ведь они, мерцая, о вечности беседуют с тобой.
Сегодня ярко светится Венера! У неба тоже, может быть, весна?
О ней мечтали звезды зимней ночью; теперь они сияют: Аллилуйя!
У смертных множество богатств несметных!
Душа, цветеньем неба наслаждаясь, приветствует цветение земли.
Она прекрасней, чем весною звезды, хотя зенит цветенья не настал.
Я обнажаю голову пред ликом звезды вечерней.
Словно дождь хрустальный, она на землю изливает свет.
В родстве с душою звезды.
По вселенной идет душа, лицо, как маску, сбросив
и грубый грим морщин стерев легко.
Потом в душе застынет звездный свет, напоминая алебастр покоя.
Как статуя, душа внутри меня; внимательно в ее черты вглядитесь!
Теперь они, наверное, такие, как вам хотелось. Да, они застыли
в немом сарказме.
У моей души — отныне кроткая улыбка трупа. Так почему же вы
опять боитесь?
О, черт! Под алебастром сердце бьется, смеется и трепещет.
И не в силах к нему вы жадность дланей протянуть.
вернуться

236

Моргенблад («Моргенбладет») — норвежская консервативная газета, выступавшая с нападками на Х.-А. Вергеланна.

133
{"b":"222274","o":1}