ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

ГРАЖДАНИНУ ДЖОНУ БРАУНУ[250]

(Из письма в Америку, посланного в ноябре 1859 г.)

О Ян! Через простор морей холодных
К тебе, как чайку, песню посылаю.
Ей долго плыть в отечество свободных,
Застанет ли его таким — не знаю.
Иль, как седин сиянье благородных,
На эшафот пустой присядет с краю,
И отпрыск палача рукою неумелой
Метнет каменья в крылья чайки белой.
*
Все ж, прежде чем веревка палача
Затянется вкруг шеи несклоненной,
Пока стопой, опоры не ища,
Не оттолкнешь планеты оскверненной,
Пока земля от ног твоих, как гад,
Не прянула, —
                      пока не говорят:
«Повешен!» — веря в то недоуменно,
Пока не натянули капюшона,
Боясь, чтоб, сына лучшего узнав,
Америка не возопила грозно:
«Погасни, свет мой двенадцатизвездный!..
Ночь! Ночь идет — как негр, лишенный прав!..»
Покуда тень Костюшки не прольет
Свой гнев и Вашингтона тень не встанет,—
Прими начало песни, Ян! Она, как плод,—
Покуда зреет, человек умрет.
Покуда песнь умрет, народ воспрянет!

ИМПРОВИЗАЦИЯ[251] НА ВОПРОС О ВЕСТЯХ ИЗ ВАРШАВЫ

Ты спросишь: что скажу, когда Варшавы дети,
Надеясь лишь на чудо, поднялись?
Благодаренье богу, что на свете
Оригиналы не перевелись!
Не то я думать стал, что случай — суть природы,
И случай сей зависит от царей,
И что народы — это… огороды,
А люди превратились в писарей.
Что сгинули сыны Давидовой отваги,
Занесшие кулак с куском скалы,
Когда за ними лишь листки бумаги,
А против них граненые стволы.
И коль я не был там, где слезы и сраженья,
И первым пулям грудь не отворил,
Молчу… и сохраняю уваженье
К той колыбели, где растет Ахилл.
Париж, 1861 г.

В ВЕРОНЕ

1
Над кровом Капулетти и Монтекки
Гроза низвергла громовые реки.
И вдумчивое око тишины
2
Взирает на враждующие грады,
На древний сад, на ветхие ограды,
Звезду роняя с вышины.
3
И молвит кипарис, что для Джульетты
И для Ромео — дальние планеты
Роняют слезы с голубых высот.
4
А у людей бытует утвержденье,
Что это все не слезы, а каменья,
А этих слез никто уже не ждет.

РОДНОЙ ЯЗЫК

«Сначала молния, а после гром!
Вот слышен топ коней, и ржание, и звон,
Да здравствуют дела!.. А речь? А мысль?.. Потом!
Язык родной земли врагами осквернен!»
Так Лирнику кричал Вояка сгоряча
И в щит свой ударял в самозабвенье.
А тот:
              «Не острие меча
Спасет язык, но — дивные творенья!»

ЗРЕЛЫЕ ЛАВРЫ

1
Как пролагают путь к потомкам?
Своим усилием — борьбой;
Во Храме Вечности высоком
Не сам ты выберешь покой.
2
И дверь не выбирают сами,
А входят в ту, что отперта…
Что в жизни числилось крылами,
То для истории — пята!..
3
А дней хвастливое бряцанье
Не принимай за трубный глас —
То стук шаров в голосованье —
Их тишина сочтет за нас.

ФОРТЕПИАНО ШОПЕНА[252]

(Антонию Ч.)[253]

Музыка — вещь удивительная!

Байрон

Искусство? — это искусство, вот и все.

Беранже
I
Я был у тебя в предпоследние дни[254]
Недостижимого нити тончанья —
Полней, чем преданье,
Бледней, чем светанье…
И тихо рождению шепчет скончанье:
«Тебя не прерву я — нет! — повремени!»
II
Я был у тебя в предпоследние дни,
Когда стал подобен — мгновенье, мгновенье!
Той лире, которую бросил Орфей,
Где песнь ратоборствует с силой паденья,
И струны — четыре — с невнятностью всей,
Столкнувшись,
Попарно-попарно
Звенят, угасая:
«Не начал ли он
Отыскивать тон?
А может, он тот, кто играет… бросая?»
III
Я был у тебя эти дни, Фредерик!
И руки твои — с белизною скульптуры —
Восторг и захват, вдохновенье и шик,
И это касанье, как перья, сквозное,—
Мешались в глазах с костяной белизною
Клавиатуры…
Ты словно возник
Из мраморной глыбы,
Но незавершенно,
Как будто бы лона
Не тронул
Резец
Гения — вечного Пигмалиона.
IV
В том, что играл, что звучало и будет звучать еще лучше,
Преображенное эхом, иное,
Чем в этот день, когда белой рукою
Благословлял ты созвучья,—
В том, что играл ты, был тон
И совершенство Перикла,
Словно невинность античных времен
В домике сельском возникла
И прошептала, чуть дверь отворилась:
«Я в небесах возродилась.
Вот уже арфою стали врата,
Лентой — дорога,
Просфорой колос пророс на просторе,
Это уже разверзает уста
Эммануил на Фаворе!»
V
И была в этом Польша сиянья
Радуг восторга, взнесенных
Ко всесовершенству деянья —
Польша колесников преображенных![255]
Это была Злато-пчела!..
(Я это слышал на грани сознанья!..)
VI
И вот — уже кончилась песнь, — о, как скоро!
И не вижу тебя, — ты уже не играешь,—
Слышу только — подобие детского спора,—
Нет — еще препирательство клавиш,
Не уставших звучать,
Когда песнь прерывают,—
По восьми и по пять:
«Начал ли он играть? Или нас отвергает?»
VII
О ты, — которое — профиль Любви,
Дополнение, сверхсодержанье[256],
Стиль — именуешься ты меж людьми,
Ибо песнь образуешь и в камне становишься гранью…
Ты — в истории — Эра, когда ее круг
На подъеме взмывает до звезд,
Ты прозываешься Буква и Дух
И «Consummatum est»…[257]
О, ты — совершенное сверхпроявленъе,
И где и каков он, твой знак?
В ком он? В Фидии? Или в Шопене?
В Эсхиловой сцене?
Не хватает тебя!.. И всегда это так!
И такая нехватка — на мире пятно:
Дополнение?.. Страждет!
И начать оно жаждет,
И залог зачинанья желает оставить оно!
Колос?.. Он вызрел кометой златой.
Он под ветрами склонился покорно.
Тронь — и посыплются зерна,
И само совершенство посеет их щедрой рукой.
VIII
Погляди, Фредерик. Вон Варшава,
Видишь — над нею пылает звезда
Ярко, кроваво.
Видишь — костел и орган? Образ родного гнезда.
Зданья, как будто преданья живые,
Древние, как Посполитая Речь.
Площади глухи, темны мостовые,
В облаке Зыгмунтов меч[258].
Глянь — по проулкам рядами
Скачут кавказские кони,
Ласточками над водами
Вьются перед полками —
Сотнями, сотнями…
Зданье в огне.
Выбилось пламя и вспыхнуло рядом.
IX
Глянь: подгоняют к стене,
Траурных вдов[259] подгоняют прикладом…
В месиве дыма, огня и тумана
Через колонны балкона,
Как катафалк похоронный,
Рухнуло… рухнуло… фортепиано…
X
То… что прославило Польшу сиянья
Радуг восторга, взнесенных
Ко всесовершенству деянья,
Польшу колесников преображенных,—
Рухнуло вдруг и лежит без дыханья.
Вот она — светлая мысль человека,
Та, что растерзана злобой людскою…
Так оно было от века
С тем, кто лишает сна и покоя.
Вот, словно тело Орфея
Фурий терзает семья,
Воют: — Не я! — сатанея,
Каждая воет: — Не я!
XI
— Кто же? Не ты ли?.. Не я ли?
«Внук, веселись! — судным гласом поем
мы с тобой… —
Камни глухие и те застонали:
Идеал коснулся мостовой!»
вернуться

250

Гражданину Джону Брауну. — Написано в дни, когда прогрессивная общественность протестовала против смертного приговора борцу за освобождение негров в США Джону Брауну (1800–1859).

вернуться

251

Импровизация. — Написано в связи с патриотическими манифестациями 1861 г. в Варшаве: 25 февраля состоялось шествие в память битвы 1831 г. под Гроховом, закончившееся вмешательством войск и арестами, 27 февраля — демонстрация с требованием освободить арестованных, в ходе которой солдаты стреляли в толпу и пять человек было убито, 2 марта — торжественные похороны жертв.

вернуться

252

Фортепиано Шопена. — Поводом для написания стихотворения стал эпизод восстания 1863 г. 19 сентября в Варшаве из дворца Замойских на улице Новы Свят стреляли в царского наместника Ф. Ф. Берга, руководившего репрессиями против поляков. Здание было разгромлено войсками, из окна на мостовую выкинули фортепиано, на котором играл Шопен до своего отъезда из Варшавы.

вернуться

253

Стихи посвящены поэту, а затем профессору Петербургского университета Антонию Чайковскому (1816–1873), знавшему Норвида в 40-е годы в Варшаве.

вернуться

254

…был у тебя в предпоследние дни… — Норвид встречался с Шопеном в 1849 г. в Париже.

вернуться

255

Польша колесников преображенных! — Имеется в виду древняя легенда о колеснике Пясте, родоначальнике средневековой королевской династии.

вернуться

256

…дополнение, сверхсодержанье… — Здесь и далее Норвид излагает свой взгляд на поэзию, согласно которому она должна обладать содержанием скрытым, угадываемым и постигаемым в результате усилий впечатлительного читателя, становящегося как бы участником акта творчества.

вернуться

257

Совершенное (лат.).

вернуться

258

Зыгмунтов меч. — Речь идет о варшавской «колонне Зыгмунта» на Замковой площади.

вернуться

259

Траурных вдов… — Варшавские женщины во время патриотических манифестаций и в дин восстания демонстративно носили траурную одежду, что было запрещено специальным распоряжением царских властей.

142
{"b":"222274","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Осень
Юрий Андропов. На пути к власти
Музыка ветра
В нежных объятьях
Закон охотника
Меняю на нового… или Обмен по-русски
Пятизвездочный теремок
Тёмные не признаются в любви
Научись вести сложные переговоры за 7 дней