ЛитМир - Электронная Библиотека

— Понимаешь, колхозники возвратились с поля, а ребят нет. Коли Лукинюка, Сашеньки и с ними еще человек шести. Родители уже с ног сбились. Куда могли деваться ребята?

— Постой, постой? Коли Лукинюка, говоришь нет? — прервал ее Сапегин. — Тогда действительно волноваться нечего. Где этот герой, нам известно!

— Как? Ты знаешь? — встрепенулась Раиса, глаза ее раскрылись еще шире.

Алексей кивнул головой.

— Так где же они сейчас, где?

Стоя лицом к дороге и глядя поверх ее головы, — Сапегин видел то, что было скрыто от взора учительницы. И как раз в эту минуту он заметил тех, о ком она так сильно беспокоилась. Ребята важно шествовали рядом с Казаковым и Тарасовым. Шагах в двух впереди, бросая исподлобья косые взгляды, понуро плелся Худощавый. С его фуражки, с плечей свисали цепкие сухие травинки.

Сапегин взял Раису за плечи и повернул ее в сторону дороги.

— Смотрите, товарищ учительница, ваши воспитанники, правда? — спросил он.

В это время вся группа уже подошла к заставе и ребята стайкой порхнули к учительнице. Каждому не-терпелось поскорее рассказать о своем подвиге. И потому, что все заговорили разом, разобрать что-либо было невозможно. Раиса Петровна только и поняла, что они поймали нарушителя.

Когда, наконец, ребячьи страсти несколько улеглись, она спросила:

— А может быть, это не нарушитель?

Школьники решительно запротестовали:

— Как не нарушитель?! Самый настоящий нарушитель!

— Еще какой, — вставил Коля Лукинюк. — Его пограничники из сена вытащили. А зачем ему в сено лазить, если он не враг?

Пограничными тропами - i_007.jpg

— Ну, тогда вы настоящие следопыты, — обнимая ребят, похвалила учительница. — Да, да, следопыты, — добавила она, — как вот… как вот товарищ старшина! — и перевела восхищенный взгляд на Алексея.

— Это уж вы напрасно… При чем тут я? Вот они — да!

Но ребята смотрели на Сапегина не менее восторженно, чем молодая учительница.

«Воздушный пират»

Быстротечны будни на границе. Не днями и не месяцами измеряется здесь время, а задержаниями. Пограничник так и говорит при случае: — Это было, помните, когда Косолапого задержали.

И уже ясно, о чем идет речь. Ведь такие события, как задержания, сильнее врезаются в память, чем обычные календарные дни службы. Воображение немедленно рисует не только пору года, когда все это произошло, но и подробные обстоятельства всего дела.

— Как не помнить, — торопливо соглашается собеседник. — Мороз тогда лютовал. Помню.

Но Ивану Дюкало как-то не везло. На колхозных токах уже догорало золотой пшеничной россыпью звонкое лето, второе лето его службы, а ему приходилось вести счет времени, как и некоторым другим несчастливцам, только по календарю. Всякий раз, возвратившись из наряда, он, укладываясь в постель, с грустью отмечал: «Вот и опять дня нет, а все без толку».

Его мятущаяся душа требовала подвига. Хотелось отличиться так, чтобы все на заставе сказали — вот тебе и рыжий-конопатый. С лица не казист, зато ловок.

Когда пограничники приводили на заставу очередного задержанного нарушителя, Иван мрачнел, замыкался в себе. В такие минуты он уходил в комнату политпросветработы, расставлял на шахматной доске в два ряда шашки и с необъяснимой злостью «расстреливал» их резкими щелчками. Сбитые шашки за кромкой доски налезали друг на друга, падали на пол, раскатывались по комнате.

Иван подбирал их, водворял на место и снова «расстреливал». Затем он брался за учебники. Читал запоем, глотая страницу за страницей.

Иногда Дюкало шел на хоздвор, брал топор и рубил дрова. Выбирал он нарочито самые крупные и суковатые поленья, которые бы не разлетались от одного удара. Дубовые поленья, прорезанные в разных направлениях вязкими коричневыми прожилками, кряхтели, стонали, но не сдавались.

— А ты клин возьми, — советовал кто-нибудь из солдат, проходящих поблизости. — Клином сразу расшибешь.

Иван разгибал спину, отирал тыльной стороной ладони струившийся со лба пот и нехотя бросал сквозь зубы:

— Ничего. Я его и так расшибу.

Но не честолюбие руководило Иваном, не желание во что бы то ни стало прославиться. Не оттого, что зависть к успеху других обжигала его сердце, шел он сюда, на хоздвор, успокаивать нервы. Он знал о том, какое нелестное впечатление на бывалых пограничников произвело его появление на заставе. Именно поэтому ему так хотелось самому обнаружить врага, самостоятельно задержать его и привести на заставу.

Счастье однако отворачивалось от Дюкало. Вечно смеющееся прежде лицо, вызвавшее в свое время столько неудовольствия у Сапегина, теперь утратило веселость, исчезли и лукавые венчики вокруг глаз.

Эти изменения первым подметил Алексей, однако разгадать их характер сразу не сумел. Не видя у Дюкало привычной ухмылки, он даже обрадовался.

«Посерьезнел парень, — подумал Сапегин. — Служба воспитывает».

Потом Сапегину показалось, что Иван сторонится товарищей, что совсем не было похоже на Дюкало.

Оставшись однажды после занятий в комнате политпросветработы наедине с Иваном, Алексей напрямик предложил ему:

— Что у тебя, выкладывай! Может, я помогу.

Дюкало слушал, потупив глаза, возможно обдумывая ответ, но когда старшина кончил говорить, криво усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Все у меня в порядке, всем я доволен, — произнес он. — Разрешите идти?

После разговора Сапегин еще больше утвердился в своем прежнем мнении. И по поведению, и по тону Дюкало чувствовалось, что ответ его не был откровенным. Иван что-то затаил в себе, что-то переживал. Но что? По службе — все в порядке. От начальства не было никаких замечаний и порицаний. Более того — получил благодарность. Разве только дома что случилось? И он решил поговорить с секретарем комсомольской организации сержантом Леонидом Червоненко. Выбрав удобный момент, добрые полчаса расспрашивал, не получал ли тот писем с Мелитополыцины — родины Дюкало, не известно ли ему, как живут его родители. Кое-что Червоненко знал. Оказалось, что он сам оттуда же родом, пограничники жили в соседних селах.

— Отец у Дюкало — колхозный кузнец, — рассказывал Червоненко, — мать, кажется, доярка. Живут они хорошо. А в этом году совсем вольготно будет. Батько писал — урожай в наших краях такой, что хлебом огрузятся, и фруктов много. А у нас ведь там, на Мелитопольщине, знаете какие сады?!

Червоненко умолк и опустил голову. Прочертил сапогом по усыпанной песком площадке замысловатую кривую.

— А вот что у них дома творится — не знаю, — закончил он. — Заболел разве кто? Я и сам подмечаю, не такой он стал, наш Иван. Третьего дня захожу в комнату политпросветработы, смотрю, а Дюкало сам с собой в шашки режется. Давай, говорю, вдвоем. Не согласился, встал, ушел… А может быть, мне, товарищ старшина… — Червоненко вопрошающе взглянул на Сапегина. — Может, мне своим написать. Пусть осторожно узнают, как и что там у них дома?

— Это мысль, — оживился Сапегин. — И с ним самим поговори. Тебе, как земляку, он, наверное, побольше расскажет.

— Попробую, — согласился сержант.

Недели через две от родителей Червоненко пришел ответ. Отец выполнил просьбу сына и навел справки о семье Дюкало. Жили родители Ивана как обычно. Все у них шло своим чередом.

Не увенчалась успехом и попытка сержанта вызвать Дюкало на откровенность. Иван даже рассердился.

— Что это вы, как сговорились со старшиной, — с досадой заявил он.

В ответе Ивана скользила неискренность, но пришлось временно отступить. Земляк ощетинился, как еж, пойманный в саду с яблоками.

«Подождем. Может быть, сам придет и расскажет все, — обнадеживая себя, подумал сержант. — Комсомолец же он». И вслух сказал:

— Ладно. Не хочешь — не надо. Только напрасно ты. Не по-товарищески, — и ушел.

Дюкало смолчал, но он и сам понимал, что напрасно скрытничает. Нелегко одному носить тяжелые думы, засевшие в голове. Надо было поделиться с секретарем. Но разве кто поймет его правильно? Разве не истолкуют все по-своему? Обязательно скажут: «Славы хлопцу захотелось». А это совсем не так, совсем не в этом дело.

9
{"b":"222285","o":1}