A
A
1
2
3
...
16
17
18
...
31

Княжна гордо вскинула голову.

– Можете смеяться над гордостью, ваша светлость, но не забывайте, что это единственное, что у меня осталось, и поэтому очень дорого мне.

Герцог улыбнулся:

– Я все понимаю. Но я уже говорил, что если вы хотите позаботиться о вашем отце, то гордость может только навредить ему. Здесь требуется любовь.

Он сам удивился своим словам, но они совершенно непроизвольно сорвались с его уст.

Княжна поднялась с кресла, и он понял, что она обиделась.

– Если вы хотите сказать, ваша светлость, что я не люблю моего отца и слишком эгоистична, чтобы суметь отбросить мои горькие чувства ради него, вы сильно ошибаетесь! Я готова сделать все… все, чтобы… восстановить его здоровье. Но я тщательно обдумаю то, что вы сказали, чтобы убедиться в правоте ваших соображений.

– Думаю, вы убедитесь, что я прав, как и всегда, – сказал герцог горделивым тоном.

Он думал, что она начнет спорить с ним, но она только сказала:

– Что ж, если ваша светлость сказали все, что хотели, то я вернусь к отцу.

– При одном условии, – ответил герцог.

Она выжидательно и неуверенно посмотрела на герцога.

– Во-первых, пообещайте мне, что завтра выйдете на палубу, – сказал он, – желательно около полудня, когда солнце уже пригревает, во-вторых, я надеюсь, что когда вы пообвыкнете здесь, то будете присоединяться к общей компании хотя бы за столом.

– Могла бы я подумать об этом? – ответила княжна и двинулась к двери каюты.

Герцог опередил ее. Держась за ручку двери, он сказал:

– Вы молоды. Постарайтесь помнить, что каждый день вашей жизни – это великий дар. Радуйтесь приятным минутам, а все остальное не берите в голову.

Княжна взглянула на него, но уйти не могла, пока он не открыл дверь. Герцог же спокойно продолжал:

– Повторяю, вы молоды и, кроме того, очень красивы.

Многие женщины в мире готовы были бы на любые страдания, чтобы обладать этими двумя ценностями.

Она не сводила с него изумленного взгляда, будто не верила, что правильно поняла его.

Княжна отвернулась к двери, дожидаясь, что он откроет ей.

Он пропустил княжну, и она с удивительной поспешностью исчезла в коридоре.

Герцог, улыбаясь, прошел в свою каюту. Его не покидало ощущение, что он выиграл трудную битву.

Когда он удобно устроился в кресле, чтобы еще раз обдумать беседу с княжной, дверь в каюту открылась и вошла Долли.

– Я думала, что ты возвратишься в салон, Бак, – сказала она с упреком, прежде чем герцог успел встать.

– Я уже собирался идти к вам через пару минут.

– Тебя так долго не было, – сказала она, – и я видела княжну, выходившую отсюда. Она была с тобой?

– Мы говорили с ней о здоровье ее отца.

– И только?

Ее вопрос вызвал в герцоге раздражение.

– Княжна перенесла столько невзгод за эти годы, – сказал он, – прошла через страдания, которые сломили бы многих женщин. Надеюсь, Долли, что ты будешь добра к ней, все наши русские гости очень нуждаются в доброте.

– Я буду к ней добра, как ты говоришь, если ты будешь Держать свои руки подальше от нее.

Слушая, как она это говорит, герцог впервые обратил внимание на грубоватую вульгарность в ее характере.

Чрезмерная ревность женщин всегда коробила герцога.

Хотя он привык к проявлению такого рода эмоций, поскольку, к сожалению, женщины обычно любили его больше, чем он их, но теперь его раздражало собственническое отношение Долли к нему.

– Ты остаешься здесь, – спросил он, – или мы пойдем вместе в салон?

– Я готова остаться с тобой здесь наедине, – ответила Долли, – и хотелось бы, чтобы ты уделял мне значительно больше внимания, чем ты это делал за последние двадцать четыре часа.

Герцог знал, что она на него обижается, потому что он не пришел к ней в каюту прошлым вечером.

Он был в таком радостном настроении после спасения Великого князя и его спутников, что вместе с Гарри и Джорджем остался тогда побеседовать с князьями.

Они засиделись допоздна, слушая потрясающий рассказ князя Ивана об их приключениях с 1918 года, когда они узнали о гибели императорской семьи, а также о том, что Великий князь тоже числился в списке смертников.

Князь рассказывал о том, как они мыкались, странствуя с одного места на другое и тратя последние сбережения. Они были вынуждены продать за бесценок сохранившиеся у них драгоценности и вещи.

– Княжне, очевидно, было особенно тяжело, – заметил Гарри.

– Она вела себя великолепно! – ответил князь Иван. – Когда мы пустились в странствия, она была еще ребенком и» взрослела в таких условиях, которые не выдержали бы и взрослые женщины.

– Княжна ко всему относилась как к приключению, – вспоминал князь Александр, – но вы представляете, она росла и с годами – в девятнадцать, в двадцать, двадцать один год – все боялась, что с нами что-то случится и тогда она останется одна.

– Это стало еще одной проблемой для вас, – заметил лорд Рэдсток.

– И очень серьезной, – согласился князь Иван. – Меня приводило в ужас, когда я видел, какие взгляды бросали на нее мужчины. К счастью, она в каком-то смысле еще очень юна, но с другой стороны – мудра как Соломон.

Князья переглянулась с улыбкой, и было видно, что их любовь к Милице могли понять только они.

Джордж Рэдсток не переставая расспрашивал их, и они без устали рассказывали о своих приключениях.

Герцог наконец ушел в свою каюту, уверенный, что князья заснут глубоким сном, едва их головы коснутся подушек.

Он еще долго лежал без сна, размышляя об услышанном, и сравнивал князей с арабскими скакунами, которые, невзирая ни на что, не утратили свою породу, живость и мудрость, остались верны себе в таких условиях, которые сломили бы других мужчин.

Он мельком, как бы невзначай, вспоминал, что Долли наверняка ждет его, но истории князей и собственные раздумья о них отвлекали герцога, и он старался не думать о Долли.

Внезапно его словно озарило – он понял, что Долли его уже не интересует.

Ее красота вызывала в нем прежде физическое влечение, хотя он видел и ее алчность, и жадность, и старался быть терпимым к некоторым чертам ее характера, которые раздражали его.

Когда же он держал ее в своих объятиях, все казалось ничтожным по сравнению с ее пленительностью и очарованием, перед которыми он обо всем забывал.

Теперь герцог понял, что, каким бы сильным ни было его влечение к Долли, оно уже исчезло. Для него была ясной вся нелепость сложившегося положения: вдалеке от дома и на яхте им трудно было бы избегать друг друга.

Словно по зову его мыслей Долли вошла в каюту, села на ручку его кресла и обхватила руками шею герцога.

– Я люблю тебя, Бак, – сказала она, – и хочу, чтобы ты любил меня. Меня возмущают эти люди, ворвавшиеся в нашу маленькую компанию, потому что мы теперь не можем быть наедине.

Герцог заставил себя взять ее за руку, хотя ему совершенно не хотелось касаться ее.

«Я, кажется, сошел с ума!»– подумал он про себя.

Раньше в его любовных романах постепенно наступал период «охлаждения» до того момента, как он окончательно признавался самому себе, что его чувства изменились и некогда любимая леди больше не привлекает его.

Но никогда еще с ним не происходило такого внезапного отключения без каких-либо предварительных симптомов в перемене чувств, что помогали как-то сориентироваться, как ему поступить.

Ему даже вздумалось отправить всю компанию назад из Александрии другим путем.

Там, в гавани, всегда были корабли из Индии, и он мог бы оплатить их переезд, объяснив, что хочет один отправиться на сафари или же поплыть в Судан.

Но он ни на миг не сомневался, что Долли захочет отправиться вместе с ним.

– Что случилось, Бак? – спрашивала она. – Почему ты молчишь? Я беспокоюсь за тебя.

Герцог высвободился из ее рук и поднялся с кресла.

– Кажется, я простудился, – сказал он. – В это время года ветры очень коварны.

– Я бы не хотела подхватить простуду! – воскликнула Долли. – Красный нос мне вовсе не идет!

17
{"b":"227","o":1}