ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А теперь ты должен сказать это мне.

— Нет. Не могу.

— Помоги мне остановить войну, Данло.

— Нет. Мне жаль, но нет.

— Если флот Содружества выйдет к Невернесу, начнется хаос, которым ивиомилы воспользуются, чтобы взорвать Звезду Невернеса. Предотвратить эту трагедию можешь только ты.

— Выдав тебе флот Содружества и оказав тебе помощь в его разгроме?

— Ничего подобного. Мы ищем мира, а не войны. Помоги мне, Данло.

— Нет.

— Вспомни, пожалуйста: я не прошу твоей помощи. Я ее требую.

— Я ничем не могу тебе помочь.

— Скажи лучше — не хочешь. Но любую волю можно сломить. Даже алмазную, знаешь ли.

Данло подумал об алмазной пряжке у себя на плече, подаренной ему Зондервалем. Матрикас, которым пропитана ее застежка, убьет его моментально, стоит только ввести острую булавку себе в вену.

— Не думал я, что когда-нибудь услышу от тебя такие угрозы, — сказал он.

Казалось, что глаза Ханумана вот-вот наполнятся слезами, но он отыскал в себе место, где жила его воля, беспощадно выжигающая всякую слабость, и его глаза остались твердыми, как голубой лед.

— Так, как тебя, я никого не любил, — сказал он с великой печалью. — Но, когда речь идет о целях вселенной, любовь в расчет не принимается.

— Нет, Хану. Совсем наоборот.

— Есть боль, которая даже тебя сломит. Воины-поэты, как тебе должно быть известно, знают о боли все.

— Никогда я не стану тебе помогать в разгроме флота Содружества.

И снова Данло подумал об алмазной пряжке. Если вонзить булавку в шейную вену Ханумана вместо своей, это может положить конец нескончаемой боли вождя рингистов и многому другому помимо нее.

— Ты, возможно, помнишь, что наиболее страшную боль причиняет их яд, эккана, — сказал Хануман.

— Да… я помню, — ответил Данло, думая: Нельзя трогать пряжку. Если я это сделаю, он догадается.

— Кроме того, есть считывающие компьютеры акашиков. Ты должен помнить, какие они мощные.

— Я помню также, как их можно обмануть: ты сам меня научил этому.

Хануман улыбнулся, перетирая в пальцах крошки от пирожного.

— Ты, наверно, единственный пилот, так хорошо натренированный в цефике. Я преклоняюсь перед твоей духовной силой. Но подумай о боли, превосходящей все, что ты когда-либо испытывал. Ты действительно веришь, что, если акашики наденут на тебя шлем, пока ты будешь под действием экканы, ты сумеешь сдержаться и не думать о том, что нужно мне?

— Не знаю.

— Стало быть, ты веришь в чудеса, Данло?

Данло закрыл глаза, вспоминая, как на Таннахилле погрузился в глубину своего сознания. Это был момент полной свободы, когда он мог по собственной воле управлять светом своего разума.

— Да, — ответил он, — можно сказать, что верю.

— Данло, пожалуйста. Не вынуждай меня делать это с тобой.

— Я никогда и ни к чему не мог тебя вынудить.

— Данло…

— У тебя своя воля, у меня своя.

Сейчас воля Данло, однако, не знала, на что решиться.

Коли он не воспользуется пряжкой немедленно, другого шанса у него может и не быть.

— Уж эта твоя воля. Твоя проклятая воля.

Данло, честно говоря, не знал, сможет ли выдержать пытку, которой грозил ему Хануман, — но был полностью уверен, что не сможет ткнуть Ханумана отравленной булавкой.

Он все еще надеялся склонить Ханумана на сторону сострадания и разума — и даже в случае невозможности этого ни за что не причинил бы ему вреда. Данло не знал, поднимется ли у него рука на себя самого, но если он и на этот раз не нарушит свой обет и не кольнет себя булавкой, он окажется беспомощным перед экканой воинов-поэтов. Тогда он предаст Содружество и станет причиной гибели миллионов людей.

Агира, Агира — что делать?

Его пальцы сводило от желания сорвать пряжку, вонзить ее на полдюйма в тело и покончить с этими мучениями. Глаза Ханумана наполнились пустотой — самый подходящий момент, чтобы убить либо его, либо себя. Тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался Ярослав Бульба с глазами, как рубиновые лазеры, а за ним — другой воин-поэт. Данло моргнуть не успел, как они накинулись на него и обмотали жгучей веревкой, как раньше Малаклипса. Ярослав ловко отколол пряжку и показал ее Хануману.

— Все как я и говорил, — сказал воин-поэт. — Отравлена найтаре или матрикасом.

— Я рад, что ты не пытался использовать ее против меня, — сказал Хануман Данло. На острие золотой булавки виднелось темное вещество, похожее на высохшие чернила. — Я знал, что так и будет — люблю твою верность ахимсе, какой бы глупой она мне ни казалась.

Данло знал, что бороться с путами бесполезно, и все-таки напряг плечи и грудь, пока волокно сквозь шелк не врезалось ему в тело.

— Но я, признаться, не думал, что ахимса помешает тебе сделать укол себе самому, — продолжал Хануман. — Теперь ты в безопасности, правда?

Данло конвульсивно сжал кулаки, и жгучая веревка врезалась ему в запястья.

— Я люблю тебя и потому в последний раз прошу тебя о помощи, — сказал Хануман. — Пожалуйста, скажи то, что мне нужно знать.

— Ничего я тебе не скажу.

— Посмотрим. — И Хануман приказал Ярославу: — Отнесите его обратно в камеру.

Данло прекратил бесполезные движения, ранящие его тело, и сказал:

— Следуй собственной воле — это и будет закон. Вот это и есть твой гений? Твоя подлинная воля? То, для чего предназначила тебя вселенная?

Глаза Ханумана стали далекими и туманными, как галактическое облако Оури. Помолчав немного, он сказал:

— Странно, но так оно, кажется, и есть. Во вселенной существует не только красота, но и то, что ты называешь шайдой, а я — адом.

— Нет. Нет.

— Это судьба, Данло. Мы должны любить свою судьбу.

— Моя мать говорила, что в конечном счете мы сами выбираем свое будущее.

— Стало быть, ты выбрал свое. До свидания, Данло.

По знаку Ханумана воины-поэты подняли Данло на ноги.

Не желая тащить его, они тепловым стержнем расплавили волокно ниже пояса, освободив ему ноги для ходьбы.

Мне очень жаль, Хану. Очень.

Данло отыскал в себе место, где боль Ханумана входила в него ранящим белым светом, а на глазах Ханумана проступили слезы, как вода поверх голубых льдин. Воины-поэты вывели Данло за дверь и повели вниз по лестнице, навстречу его будущему.

Глава 8

БОЛЬ

Истинная мудрость живет далеко от людей, в великом одиночестве, и достичь ее можно только через страдание. Только страдание открывает разум тому, что скрыто от других.

Игьюгарук, шаман Камера

Данло насчитывала десять футов в длину, пятнадцать в ширину, а высота едва позволяла ему стоять во весь рост, не задевая головой шершавый каменный потолок. Она обогревалась водой из бьющих под городом горячих источников, и все же в ней было холодно — так холодно, что даже привычный к лишениям Данло надел самую плотную свою камелайку. Из удобств здесь имелись унитаз, кран с горячей водой, узкая койка с меховым спальником, шкафчик для одежды, шахматный столик с фигурами из кости и осколочника, стул и коврик на холодных плитах пола. Было еще окошко — кусочек клария, вставленный высоко в южную стену. Слишком толстый, чтобы разглядеть через него улицу, кларий все-таки пропускал дневной свет, напоминающий Данло, что Звезда Невернеса все еще светит в миллионах миль над его головой. Пока его родное солнце наполняло окошко золотым светом, Данло обещал себе, что будет черпать мужество и надежду в возможностях, которые приносит с собой каждый новый день. Он знал, что оба эти качества — и многие помимо них — понадобятся ему в избытке, если Хануман осуществит свою угрозу и прибегнет к пыткам. Фраваши говорят, что надежда — это сокровенный свет сердца, и в Данло этот свет пока еще сиял, как солнце.

В том, что у Ханумана достанет воли пытать его, он не сомневался. Разве Хануман не убил когда-то своими руками послушника по имени Педар? Разве не отнял память у Тамары, чтобы заставить Данло разделить с ним его душевную боль?

174
{"b":"228609","o":1}