ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Я понимаю.

— Многие ткани будут испытывать шок одновременно. Скальпели, лазеры — все это очень больно, а нервы можно травмировать только до определенной степени.

— Понимаю.

— Выходит, ты уяснил, что быстрое ваяние — процесс как глупый, так и рискованный?

Данло закрыл глаза от приступа боли, которая всегда таилась за его лбом. Сердце билось слишком сильно, и кровь пульсировала в мозгу. Эккана все еще лизала огненными языками все его тело, обжигая и скручивая нервы с головы до пят.

— Я попросил бы Мехтара ваять со всей быстротой, на которую он способен, — сказал он наконец.

— Ты мужественный человек. — Констанцио смотрел на Данло, погружаясь в глубину его глаз. — Очень мужественный, сказал бы я. Чтобы стать тем, кем ты хочешь, тебе понадобится все твое мужество.

— Так когда же мы начнем?

— Приходи сюда через восемнадцать дней. Если повезет, я к тому времени оборудую мастерскую в одной из моих комнат.

— Спасибо. — Данло поклонился, сидя на стуле. Затем они с Констанцио поднялись и обменялись более церемонными поклонами.

— Если тебя не захотят пропустить в этот район, — добавил Констанцио, — скажи, что гостишь у меня. Мои охранники будут предупреждены и подтвердят это в случае проверки.

— Спасибо, — повторил Данло. — До встречи, и успеха вам.

— До встречи, Данло с Квейткеля. Если война не прикончит нас всех, ты очень скоро узнаешь, какое это счастье — стать тем, кем ты хочешь быть.

Я — не мой отец, в тысячный раз подумал Данло.

Он думал об отце все время, пока Констанцио провожал его до двери. Он чувствовал его черты в собственном крупном носе, в крутых скулах, в черных с рыжиной волосах. Он всматривался в себя, и на него смотрело лицо Мэллори Рингесса. Лицо, преображенное бесчисленными сеансами ваяния, сильное, умное и благородное, но с проглядывающей под всем этим свирепостью. В этом гордом облике прочитывалась история происхождения человека и высокая судьба, ожидающая каждого, у кого хватит мужества стать подлинным собой. Данло не был своим отцом и не мог им стать — но если у него хватит мужества, дикое и прекрасное отцовское лицо скоро станет его лицом.

Глава 15

ТАМАРА

Что есть дитя? Это воплощение идеалов нашего разума и завершение наших персональных программ. Происходит зачатие, затем мать питает себя углеродом, водородом, азотом и кислородом — и дитя рождается. Можно сказать, что программа вышеуказанных элементов состоит в том, чтобы сложиться в ребенка, а программа ребенка — в том, чтобы вырасти в мужчину или женщину. Женщина и мужчина способны создать вместе много детей — пятьдесят и даже больше, и каждое дитя запрограммировано использовать еще больше элементов вселенной, пока каждый атом звездной пыли от Млечного Пути до Сагарской Спирали не подчинится нашим программам. Можно сказать, что этот созидательный космический процесс есть программа вселенной. Осознав это, мы подходим к более глубокому ответу на вопрос “что есть дитя”.

Дитя есть средство совмещения наших индивидуальных программ с Вселенской Программой. Дитя есть архитектор, преобразующий материю и превращающий саму вселенную в рай, предназначенный для детей наших детей.

Николос Дару Эде. “Принципы кибернетической архитектуры”

Последующие дни были самыми мрачными в жизни Данло. С приближением глубокой зимы морозы усилились. Переменная облачность с легкими снегопадами уступила место ярко-синим небесам без единого облачка, без всякого признака влажности. Ноздри на этом сухом морозе сразу обрастали инеем, и легкие простывали, исторгая кашель. Данло дважды, несмотря на маску, чуть не обморозил себе лицо.

Чтобы поддерживать внутреннее тепло, требовалась обильная пища, но ему становилось все труднее отыскивать рестораны, где подавали хотя бы водянистый курмаш. Он предпочел бы сидеть в относительном тепле своей хижины, но вынужден был отправляться в город, чтобы поесть хотя бы раз в день.

Потом настал 50-й день зимы, когда во всем городе как-то сразу кончилась еда. Содружество и рингистский флот готовились к своему решающему, как молились все, сражению, и их маневры преграждали дорогу продовольственным транспортам с Ярконы и Летнего Мира. Рестораны начали закрываться один за другим — сначала бесплатные, за ними почти все частные, от Крышечных Полей до Хофгартена. На следующий день тридцать тысяч хариджан собрались в Меррипенском сквере, требуя, чтобы Орден пожертвовал своими продовольственными резервами и накормил голодных.

Но в действительности никаких резервов у Ордена не было.

В залах Академии царил такой же голод, как на улиие Контрабандистов. Лорд Палл отправил в Меррипенский сквер посланца, чтобы поведать хариджанам о лишениях мастеров и послушников. Но люди, чьи умы были отравлены мифом о закромах Ордена, набитых курмашом и рисом, не поверили посланцу и закидали его смерзшимся снегом.

Случаи насилия в городе учащались. Рассвирепевшие хариджаны били магазинные витрины и вламывались в закрытые рестораны, но обнаруживали, что те пусты, как раковины, выброшенные прибоем на берег. Они врывались в квартиры богатых червячников и даже пытались взять штурмом собор Ханумана, в подвалах которого, по слухам, хранилось много провизии. Божкам и охранникам Ханумана стоило труда разогнать их. После битвы у западного портала остались лежать двести мертвых хариджан, и еще больше нападающих получили пулевые ранения или лазерные ожоги. В тот день погибли также пятьдесят четыре рингиста, после чего Хануман ли Тош раздал лазеры всем своим потенциальным богам и закрыл Старый Город для всех, кто отказывался следовать Путем Рингесса.

Данло в ожидании операции следовало бы держаться подальше от опасных улиц, тем более что в городе невозможно стало найти даже зернышко курмаша или гнилой кровоплод, — но он упорно продолжал свой другой, личный поиск. Каждый день он выбирался из Пущи в город и разыскивал на ледяных улицах Тамару. И чем больше он искал, тем сильнее и острее становилось в нем чувство, что она тоже ищет его.

Однажды на раскрашенном в зеленую и оранжевую клетку перекрестке Посольской и Гостиничной улиц ему показалось, что он увидел ее. Скользя в толпе богато одетых дипломатов, паломников и других застрявших в Невернесе пришельцев, он испытал вдруг странное покалывание в области затылка, будто кто-то щекотал его там электричеством, кончиком ножа — или глазами. Данло обернулся, чиркнув коньками по льду, — и там, среди людей, тщетно разыскивающих съестное в здешних отелях, мелькнули светлые волосы и темные глаза из его заветных снов. Видение явилось и пропало бесследно, несмотря на поспешность, с которой Данло устремился в погоню за ним.

Тогда же он заметил еще кое-что. Позднее, пытаясь пережить этот момент вновь во всех его красках и ощущениях, точно на картине фантаста, Данло вспомнил пару рук без перчаток, с блестящими красными кольцами. Чувство реальности подсказывало, что это ошибка памяти: кто, кроме аутиста, вышел бы на улицу без перчаток в такой мороз? Кто, кроме воина-поэта (причем одного-единственного), осмелился бы щеголять красными кольцами у всех на глазах? Быть может, это всего лишь галлюцинация ослабевшего от голода мозга — или фрагменты уличных впечатлений сложились в картину, имеющую для него, Данло, особое значение. Но память тем не менее оставалась памятью. Данло привык доверять этому окну в объективную реальность так же, как собственным глазам. После этого случая, раскатывая по улицам от Колокола до Фравашийской Деревни, он всякий раз оборачивался, ощутив жгучее прикосновение чьих-то глаз — оборачивался в надежде снова увидеть Тамару, смотрел, слушал и ждал.

И однажды — чисто случайно, как могло показаться, — он нашел ее. Произошло это накануне того дня, когда ему полагалось вернуться в дом Констанцио. Небо ярко синело, и было слишком холодно, чтобы бродить по улицам, если только дело не шло о жизни и смерти. Но Данло, уже ближе к вечеру, когда бледно-желтое солнце стояло над западными горами, не спешил, проезжая по улице Музыкантов. Несколько раз он задерживался перед обогревательными павильонами, слушая несущиеся оттуда звуки кифар и окарин. Около улицы Путан он даже нашел сольскенского флейтиста, игравшего на такой же, как у него, шакухачи.

207
{"b":"228609","o":1}